— Потому что порядок иногда спасает.

— Тогда почему после вашего порядка дети стали бояться говорить?

В зале кто-то тихо ахнул.

Радомир не вмешался.

Лавр посмотрел на него.

— Вот видишь. Она говорит о наследниках так, будто уже имеет на них право.

— Она имеет право защищать их печати, — сказал Радомир.

— Печати, да. Но не сердца.

Эта фраза была рассчитана не на меня.

На зал.

На память Аурики.

На страх, что новая жена занимает место мертвой матери.

Я почувствовала, как слова попали в самое уязвимое. И почти одновременно поняла: если начну оправдываться, проиграю. Потому что оправдание звучит виновато даже тогда, когда вины нет.

— Сердца детей не входят в брачный договор, — сказала я. — И не передаются по распоряжению совета. Если Милада подошла ко мне с куклой, это не мое право. Это ее выбор. Маленький. Хрупкий. И именно поэтому вы не имеете права превращать его в болезнь.

Лавр молчал.

Несколько советников отвели глаза.

Я не знала, убедила ли их. Но хотя бы заставила услышать.

Жрец у стола сказал:

— Госпожа Веренская, вы признаете, что княжна Милада посещала ваши покои тайно?

— Признаю.

— И что вы скрыли от князя рисунок ребенка?

— Нет. Я показала его, когда это можно было сделать без допроса самой Милады.

— Но сначала спрятали.

— Я спрятала рисунок в кукле по просьбе девочки.

Лавр тихо произнес:

— Дети после травмы часто просят о том, что им вредно.

— А взрослые после власти часто запрещают то, что вредно им.

Его глаза стали холодными.

— Вы опасно смелы.

— Нет. Я просто устала от ваших мягких слов.

Радомир положил на стол папку с приказом о Миладе.

— Совет получит полные документы после проверки Домны. До этого никакие ограничения прав моей жены и наследников не обсуждаются.

— Твоей жены, — повторил Лавр. — Вот главное.

— Да. Моей жены. И хранительницы печатей, чья кровь уже дважды показала то, что ваш совет пропустил или скрыл.

— Тебе стоит быть осторожнее с обвинениями.

— Мне стоило быть осторожнее с доверием.

Вот теперь Лавр побледнел.

Совсем немного.

Но зал увидел.

Радомир продолжил:

— Заседание окончено. Следующее соберу я. Не вы.

Никто не возразил.

Мы вышли из зала вместе. Я держалась ровно, но внутри все дрожало. Не от страха перед Лавром. От того, как близко он подошел к правде, которую еще можно было испачкать: Милада тянется ко мне, Тихомир говорит со мной, Радомир начинает защищать меня при совете.

Все это можно было назвать доверием.

А можно — опасным влиянием.

В коридоре Радомир остановился.

— Вы хорошо держались.

Я посмотрела на него с усталостью.

— Не надо так удивляться.

— Я не удивляюсь.

— У вас лицо удивленного дракона.

— У драконов не бывает такого лица.

— Значит, вы первый.

Витослав сзади тихо сказал:

— Я бы не спорил, князь.

Радомир бросил на него взгляд. Тот сразу сделал вид, что проверяет стражу у дальнего поворота.

Несмотря на усталость, я едва не улыбнулась.

Это было странно. После совета, после угроз, после подписи, после Лавра — улыбаться. Но, возможно, именно в этом и было спасение: находить маленькие живые куски внутри большого страха.

До покоев меня проводил Демьян. Радана ждала у двери, но войти я не успела.

Из боковой галереи вышла Клариса.

Без сопровождения.

Вернее, сопровождающий стражник стоял у поворота, но явно не слышал нас. Значит, правила она все же умела обходить лучше, чем я.

— Госпожа Веренская, — сказала она.

Радана сразу напряглась.

— Вам запрещено...

— Я только поговорю. При свидетелях. Не бойтесь.

— Я не боюсь, — сказала Радана.

Клариса едва заметно улыбнулась.

— Конечно.

Я не стала открывать дверь.

— Что вам нужно?

Она посмотрела на меня уже без прежней мягкой маски. Точнее, маска осталась, но стала прозрачной.

— Вы думаете, что спасаете их.

— Кого именно?

— Детей. Радомира. Этот дом. Себя, наверное.

— Я не обязана отвечать на ваши предположения.

— Нет. Но вы ответите себе, когда станет поздно.

Она шагнула ближе.

— Вы видели сегодня совет. Видели, как легко ваше имя ставят рядом с тревогой наследников. Это только начало. Каждый шаг Милады к вам будут считать влиянием. Каждый срыв Тихомира — вашей виной. Каждое решение Радомира — следствием вашей крови.

— Вы это угрозами называете заботой?

— Я называю это знанием дома.

— Дома, где детям надевали вредные браслеты и сжигали рисунки?

Она закрыла глаза на короткое мгновение.

— Вы ничего не понимаете.

— Объясните.

Клариса открыла глаза.

В них вдруг не было злости. Только усталость.

— Когда Аурика умерла, Милада кричала так, что люди затыкали уши. Тихомир бился с каждым, кто пытался к нему подойти. Радомир приехал на рассвете, весь в крови после границы, и даже не сразу понял, что ему первым делом нужно быть не князем, а отцом. Дом был на грани. Совет держал стены, слуг, вассалов, детей. Да, были ошибки. Были жесткие решения. Но вы пришли спустя месяцы и называете все это злом.

— А вы называете это необходимостью.

— Иногда да.

— Даже куклу с руной?

Она вздрогнула.

— Я не знала о пластине.

— А о браслете?

— Мне сказали, он помогает.

— Кто?

Клариса замолчала.

Конечно.

— Отец? — спросила я.

Она посмотрела на меня резко.

— Не произносите его так.

— Как?

— Так, будто уже решили.

— А вы не решили? Или все еще можете сказать, что Лавр не имел к этому отношения?

Она молчала.

И это молчание было интереснее любого отрицания.

Потом Клариса сказала тише:

— Если вы правда хотите им добра, уезжайте.

Радана возмущенно шагнула вперед.

Я остановила ее.

— Продолжайте.

— Радомир может расторгнуть часть брачного доступа. Оставить вам содержание, дом, защиту. Вы будете далеко от совета и детей. Милада перестанет тянуться к вам. Тихомир перестанет думать, что можно говорить то, что годами держали закрытым. Иногда раны нельзя вскрывать без конца. Они начинают гнить от воздуха.

— Раны гниют от грязи, а не от воздуха.

Клариса сжала губы.

— Вы не мать.

Эти слова она произнесла тихо.

Не как оскорбление.

Как точный нож.

— И не были ею. Вы не знаете, что значит смотреть на ребенка и понимать, что любая правда может добить его. Аурика знала. Поэтому прятала. Моя мать знала. Поэтому молчала. Я знаю. А вы хотите все вынести на свет, потому что вам кажется, что свет всегда лечит.

— Свет не всегда лечит, — сказала я. — Но в темноте слишком удобно бить детей и говорить, что это защита.

Она побледнела.

— Уезжайте, Ясения.

Впервые она назвала меня по имени.

От этого стало холоднее.

— Пока еще можете сделать вид, что это ваш выбор. Потом вас выкинут как угрозу. И дети будут думать, что вы сами их бросили.

Я не ответила.

Не потому, что нечего было сказать. Потому что она ударила туда, где уже была трещина.

Ненужная жена.

Чужая женщина.

Временная печать.

Если мое присутствие действительно давало Лавру повод давить на детей, если каждая их попытка довериться становилась уликой против них самих, если из-за меня Тихомира могли заставить снова говорить при совете, а Миладу — снова запереть в тишину...

Может быть, уйти было бы проще.

Не правильнее.

Но проще.

Клариса увидела, что попала.

— Подумайте, — сказала она. — Настоящая забота иногда заключается в том, чтобы исчезнуть.

Она ушла.

На этот раз я не остановила ее.

Радана закрыла дверь за нами и сразу повернулась ко мне.

— Не слушайте.

— Она не во всем лжет.

— Именно поэтому ее опасно слушать.

Я прошла к столу и села. В комнате было тепло, но меня знобило. Слишком много голосов за день. Лавр в зале. Радомир в архиве. Клариса в коридоре. Тихомир ночью: «Если вы обманете меня...»