Теперь знала.

Не книгу Острожских.

След Аурики.

Женщина, которая боялась совета, не стала бы ставить шкатулку туда, где прямо написано нужное имя. Она выбрала бы место, где никто не станет искать женщину.

Я прошла вдоль полок и остановилась у раздела, посвященного первым княгиням Огненного Круга. Биографии, родовые линии, брачные союзы, воспитание наследников. На нижней полке стоял тяжелый том в алом переплете: «Матери пламени».

Название выглядело слишком официальным, почти украшением.

Я коснулась корешка.

Ключ в ладони стал теплее.

— Здесь.

Радомир подошел ближе.

— Уверены?

— Нет. Но ключ уверен.

Я потянула книгу.

Она не сдвинулась.

Потянула сильнее. Ничего.

Тогда я присела и рассмотрела нижний край полки. В дереве была тонкая выемка. Не скважина. Скорее место для головки ключа.

Я вставила герб Острожских в выемку.

Ключ повернулся сам.

Не в моей руке — вместе с полкой.

Раздался тихий щелчок.

Книга «Матери пламени» выдвинулась на два пальца. За ней открылась узкая ниша.

Внутри стояла шкатулка.

Небольшая, темного дерева, без украшений, если не считать тонкой серебряной линии по крышке. Радомир протянул руку, но остановился.

Посмотрел на меня.

— Вам открывать.

Я достала шкатулку. Она была легче, чем ожидалось. На крышке не было замка, только круглая печать с двумя переплетенными знаками.

Веренские.

Острожские.

Я приложила ключ.

Шкатулка открылась сразу.

Внутри лежали три вещи.

Небольшой серебряный круг с трещиной посредине. Лист пергамента, сложенный вчетверо. И тонкая золотая нить, свернутая кольцом.

Я не стала трогать серебряный круг.

Сначала письмо.

На внешней стороне было написано:

«Милице Острожской. Если не дойдет до нее — той, в чьей крови проснется старая печать».

У меня пересохло в горле.

Радомир стоял рядом, но не пытался забрать письмо.

— Это вашей матери, — сказал он.

— Да.

— Читайте.

Я развернула лист.

Почерк был тот же, что в записке из архива. Только здесь не спешный, не рваный. Аккуратный, женский, с сильным нажимом в конце строк.

«Госпожа Милица,

если это письмо все же найдет вас, значит, мои попытки говорить через совет не помогли. Мне сказали, что род Острожских ослаб, а ваши печати опасны для детей красного пламени. Я больше не верю этому.

Милада реагирует на старые знаки, которых нет в наших книгах. Тихомир видит больше, чем говорит, и уже учится молчать, потому что взрослые называют его страхи капризами. Я нашла в брачных договорах строку о временной матери печати. Ее скрывали от меня. Не уничтожили, именно скрывали.

Я не прошу вас вмешиваться в дом Веренских без права. Я прошу сказать, возможно ли повредить защиту наследника так, чтобы все приняли болезнь за наследственную нестабильность.

Если ответ да, значит, я опоздала больше, чем думала.

Я спрятала часть личной печати в шкатулке. Она не оружие. Она память. С ее помощью можно будет доказать, что я пыталась вывести детей из-под чужой вязи до своей смерти.

Я не знаю, кому еще писать.

Радомир на границе. Ему отправляют только то, что совет считает нужным. Я не уверена, что мои письма выходят за стены замка.

Если со мной что-то случится, ищите не огонь, а пепел.

И если я умру, не доверяй Лавру».

Последняя строка была написана жестче остальных.

Не страх.

Приговор.

Я опустила письмо.

В библиотеке не было ни звука. Даже огонь в лампах будто стал тише.

Радомир смотрел на лист.

Лицо у него было таким, что мне вдруг стало неловко от собственного присутствия рядом с его болью. Это было письмо не мне. Не ему. И все же оно ударило в нас обоих.

Аурика писала моей матери.

Моя мать, возможно, так и не получила письмо.

А потом умерла, отец разорился, род Острожских стал удобной строкой в брачном договоре, и меня привезли в замок как последнюю кровь, которую можно использовать безопасно только после клятвы.

— Она знала, — сказал Радомир.

Голос был почти беззвучным.

— Да.

— И пыталась позвать вашу мать.

— Да.

Он медленно провел рукой по краю стола.

— Письма не выходили из замка.

— Возможно.

— Не возможно. Так и было.

Я посмотрела на него.

— Вы не можете знать.

— Могу. После смерти Аурики Лавр передал мне список ее последних писем. В нем не было Острожских. Он сказал, что она в последние недели была встревожена, писала обрывками, иногда сама уничтожала начатые письма.

— И вы поверили.

Радомир закрыл глаза.

— Да.

Я не сказала ничего.

Не потому, что жалела. Потому что в этой комнате правда и так была достаточно жестокой.

Витослав осторожно взял серебряный круг из шкатулки, не касаясь центра.

— Князь.

Радомир открыл глаза.

— Что?

— Здесь след личной печати княгини. Очень слабый. Но если его сравнить с записями в архиве...

— Можно доказать, что письмо подлинное, — закончила я.

— И что Аурика работала с печатями до смерти, — сказал Радомир.

— А еще что кто-то скрыл ее попытку обратиться к Острожским.

Он посмотрел на меня.

— Я покажу это совету.

— Нет.

Витослав поднял голову.

Радомир тоже.

— Нет? — переспросил он.

— Если покажете сейчас, Лавр скажет, что письмо нашли вы, я, ваша новая жена из рода Острожских, в библиотеке, куда мы пришли без свидетелей совета. Он скажет, что я могла подделать текст, а вы поверили, потому что уже под влиянием моей крови.

— Он не посмеет.

— Посмеет. И скажет это очень мягко.

Радомир сжал челюсть.

— Тогда что предлагаете?

— Сначала подтвердить подлинность печати у Домны. Не при совете. С ее архивной записью. Потом сверить почерк с личными письмами Аурики, которые точно были у вас до смерти. Потом найти след отправки письма к моей матери или доказательство, что его перехватили.

Витослав смотрел на меня с уважением, которое пытался скрыть служебной неподвижностью.

— Правильно, — сказал он.

Радомир медленно кивнул.

— Хорошо.

Я сложила письмо обратно, но не убрала в шкатулку.

— Оно останется у меня.

— Нет.

Ответ был мгновенным.

И снова приказ.

Я подняла глаза.

— Радомир.

— Это письмо Аурики.

— Адресованное моей матери.

— Оно касается смерти моей жены.

— И моего рода, который вашей семье объявили опасным на основании лжи.

Он сделал шаг ближе.

— Я не оставлю единственное прямое свидетельство в комнате, куда уже приходили через тайные ходы.

— А я не отдам его человеку, который вчера еще верил отчету Лавра.

Фраза вышла резче, чем нужно.

Но не лживее.

Радомир замолчал.

Витослав очень осторожно посмотрел на боковую дверь. Радана, если бы была здесь, наверняка сказала бы что-нибудь про стены с ушами. Но я была рада, что ее нет. Это был разговор не для всех.

— Вы правы, — сказал Радомир наконец.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Я верил отчету Лавра. И не имею права требовать, чтобы вы отдали письмо просто потому, что я приказал.

Это прозвучало с трудом.

Очень большим.

— Но я тоже прав, — продолжил он. — Ваши покои небезопасны для такой вещи.

— Значит, нужен третий вариант.

— Домна, — сказал Витослав.

Мы оба посмотрели на него.

— Архивариус примет письмо на временное хранение под двойной описью, — продолжил он. — Одна печать князя. Одна госпожи Веренской. Без обеих не откроет.

Радомир посмотрел на меня.

— Согласны?

Я не хотела соглашаться сразу. Не из упрямства. Просто после отчета о крови Острожских любое «доверяйте мне» во мне упиралось во внутреннюю стену.

Но он не сказал «доверяйте».

Он предложил печать.

Правило, где мой голос имел равный вес.

— Согласна, — сказала я.