Не время.

Не место.

Он рассматривал герб молча.

— Острожские, — сказал Витослав.

— Да, — ответила я.

— У вас был такой ключ? — спросил Радомир.

— Нет. И я не знаю, что он открывает.

— Но герб ваш.

— Старый. Такой почти не использовали в последние годы.

— Почти?

Я вспомнила материнский перстень. Узкую руку мамы, сухую от трав и чернил. Ее голос: «Некоторые вещи открывают не двери, Ясения. Они открывают право войти».

— У моей матери был похожий знак, — сказала я. — Не ключ. Перстень.

Радомир поднял глаза.

— Как звали вашу мать?

— Милица Острожская.

Это имя прозвучало в комнате тихо, но почему-то тяжело.

Радомир медленно сжал ключ.

— Милица.

— Вы знали ее?

— Нет.

— Но слышали.

— Да.

Он посмотрел на Витослава.

— Принесите папку о браке. Ту, что из моей личной канцелярии.

Витослав ушел без вопросов.

Я ждала.

Радомир стоял у стола и молчал. На его лице снова была та закрытая собранность, которая могла означать что угодно: злость, боль, расчет, желание разбить стену и запрет самому себе это сделать.

— Что в папке? — спросила я.

— Отчет.

— О чем?

— О роде Острожских.

— Когда составлен?

— После смерти Аурики.

Вот теперь я поняла, почему он не хотел говорить до папки.

Радана тихо спросила:

— Мне выйти?

Я посмотрела на Радомира. Он — на меня.

— Нет, — сказала я. — Останьтесь.

Радомир не возразил.

Еще одна маленькая перемена. Раньше он сам решил бы, кому можно слышать. Теперь позволил решить мне.

Витослав вернулся быстро и положил на стол тонкую папку в темной коже. На ней не было герба совета. Только личная печать Радомира. Значит, это хранилось отдельно.

Князь открыл папку и достал несколько листов.

— После смерти Аурики мне передали заключение, — сказал он. — Там говорилось, что старые печати Острожских могли быть причиной нестабильности, если Аурика обращалась к ним без надзора жрецов.

— Аурика обращалась к моему роду?

— Согласно отчету — да. И это было представлено как опасность.

Я взяла первый лист.

Почерк был аккуратный, канцелярский. Я читала медленно, потому что каждая строчка требовала усилия, чтобы не скомкать бумагу в кулаке.

Род Острожских ослаблен. Печати нестабильны. Прежние хранители умерли или утратили силу. Контакт с кровью Острожских без полного брачного закрепления может вызвать срыв пламени наследников. Прямое общение с Милицей Острожской признано нежелательным. Запрос помощи не рекомендован.

Внизу стояли подписи.

Старший жрец.

Лавр Рогнедин.

И еще одна печать, полустертая.

— Это ложь, — сказала я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Да, — ответил Радомир.

Я подняла глаза.

— Вы так легко это говорите?

— Не легко.

— Но поверили тогда.

— Да.

— И поэтому никто не пришел к моему отцу? Никто не спросил, знала ли моя мать Аурику? Никто не попытался понять, почему княгиня Веренская искала Острожских?

— Да.

Каждое его «да» ложилось между нами камнем.

Я хотела злиться громко. Хотела сказать, что из-за таких отчетов мой род считали опасным мусором, который можно использовать только после полного брачного закрепления. Хотела спросить, не поэтому ли меня привезли как живую печать, а не пригласили как хранительницу.

Но ответ был передо мной.

Да.

— Значит, меня не позвали помочь, — сказала я. — Меня закрепили браком, чтобы я стала безопасным инструментом.

Радомир не отвел взгляд.

— Да.

Радана тихо выдохнула.

Витослав стоял у двери и смотрел в пол.

А мне вдруг стало не больно. Нет. Хуже. Пусто.

Я давно знала, что этот брак не был любовью. Знала, что мое имя внесли в договор, как в долговую книгу. Но одно дело — понимать это снаружи. Другое — видеть бумагу, где твою кровь прямо называют опасной до тех пор, пока мужчина не закрепит ее своим правом.

— Вы поэтому не дали мне доступ к детям до обряда, — сказала я.

— Да.

— И поэтому запретили вмешиваться.

— Да.

— И поэтому смотрели на меня как на угрозу.

Он молчал.

— Скажите уже, Радомир. Раз начали.

Его лицо было жестким, но голос — низким.

— Да.

Вот теперь боль вернулась.

Спокойная. Чистая. Без истерики.

Я положила отчет на стол.

— Спасибо за честность.

— Ясения...

— Не надо.

Я встала слишком быстро. Комната качнулась. Радана сразу оказалась рядом, но я подняла руку, останавливая.

— Не надо, — повторила я. — Я понимаю. Вы верили людям, которым доверяли. Вы защищали детей. Вы потеряли жену. Все это правда. Но есть еще одна правда: меня привезли сюда уже заранее виноватой. И когда я говорила, что вы купили знак на запястье, я ошиблась только в одном. Вы купили его по инструкции.

Радомир побледнел.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я увидела.

— Я не покупал вас.

— Договор, долги моего рода, брачная печать, запреты, отчеты о моей крови. Какое слово вам удобнее?

— Никакое.

— Мне тоже.

Тишина стала тяжелой.

Радана не двигалась. Витослав не вмешивался. И впервые мне было все равно, что они слышат. Иногда унижение перестает быть тайной, когда его слишком долго называют порядком.

Радомир медленно положил ключ на стол между нами.

— Я не могу изменить то, как вы оказались здесь.

— Нет.

— Но могу изменить то, как вы будете здесь дальше.

Я не хотела, чтобы эти слова трогали.

Они все равно тронули.

— Начните с того, что перестаньте решать это без меня, — сказала я.

— Поэтому я показал отчет.

— После того как ключ заставил вас.

— Да.

Опять честно.

Я почти рассмеялась бы, если бы было легче дышать.

— Вы ужасно не умеете смягчать правду.

— Вы уже говорили.

— Повторю, если забудете.

Он посмотрел на ключ.

— Вы знаете, что он открывает?

Я заставила себя вернуться к делу.

Потому что боль можно разобрать позже. А ключ, письмо Аурики и имя моей матери были сейчас важнее.

Я взяла ключ снова. Провела пальцем по головке.

— У него нет зубцов для обычного замка.

— Значит?

— Он не для двери. Такие ключи открывают печатные шкатулки или закрытые строки. Иногда — скрытую полку, если она привязана к гербу.

— Где искать?

Я подумала о записке Аурики, о гербе Острожских, о договоре. О том, что первая жена Радомира могла писать моей матери и прятать ключ так, чтобы однажды он вернулся к женщине моего рода.

— В библиотеке, — сказала я.

— Почему не в архиве?

— Потому что архив проверяли. А библиотеку считают местом для чтения, не для хранения улик.

Витослав произнес:

— И потому что женщине проще оставить там шкатулку незаметно.

Я посмотрела на него.

— Именно.

Радомир забрал отчет, сложил в папку.

— Идем.

Он сказал это как приказ.

Потом остановился.

Посмотрел на меня.

— Если вы можете.

Я устала. Злилась. Рука болела, запястье тянуло, а после правды об отчете хотелось закрыться в комнате и не видеть никого из этого дома.

Но ключ на ладони был холодным.

И где-то в детском крыле Милада, возможно, впервые за долгое время спала без браслета.

— Могу, — ответила я.

Главная библиотека вечером казалась совсем другой.

Днем она была просторной и почти спокойной. Сейчас тени от полок лежали длинными полосами, красные лампы горели тише, а за окнами темнел двор. Слуги сюда не заходили. Витослав оставил двоих стражников у входа, сам проверил боковую дверь и только после этого кивнул.

— Чисто.

— В замке Веренских это слово каждый раз звучит как надежда, — сказала я.

— Скорее как временная оценка, — ответил он.

Радомир посмотрел на нас обоих.

— Полка?

Я подошла к разделу родовых договоров. Там стояли книги о браках Веренских с соседними домами, старые трактаты о печатях, несколько томов о крови и наследовании. Я уже читала здесь часть договора. Тогда не знала, что искать.