Она вошла без суеты, но я заметила: ее лицо стало чуть бледнее, чем утром. Платье светло-зеленое, волосы убраны безупречно, на губах спокойная вежливая улыбка. Такая женщина могла бы пройти через пожар и убедить всех, что просто сменила комнату.

Следом вошел Лавр Рогнедин.

Не спеша.

Без приглашения.

Именно это было важнее всего. Он не спрашивал позволения быть там, где решалась судьба его дочери. Он считал это своим правом.

Радомир стоял у стола. Руки за спиной, лицо неподвижное. Перед ним люди часто начинали говорить лишнее просто потому, что не выдерживали его молчания.

Клариса выдержала.

Она поклонилась.

— Князь. Вы просили меня прийти.

— Просил привести, — ответил Радомир.

Улыбка на ее лице не дрогнула.

— Тогда я здесь.

Лавр бросил взгляд на стол. Потом на меня. На браслет он посмотрел совсем коротко, будто вещь была знакома и неинтересна.

Я отметила это.

— Что случилось? — спросил он. — Витослав сказал только, что речь идет о детском крыле.

— Речь идет о Миладе, — сказал Радомир.

Клариса повернулась к нему всем корпусом.

— С княжной что-то случилось?

Вопрос прозвучал искренне.

Слишком хорошо прозвучал.

— Браслет с ее руки снят.

Вот теперь она моргнула.

Всего один раз.

— Простите? — тихо сказала она. — Снят? Без подготовки?

— Без вашей подготовки, — ответил Радомир.

Лавр чуть нахмурился.

— Князь, если это тот браслет, который совет утвердил после приступов княжны, его нельзя было снимать поспешно.

— Почему?

Лавр не ожидал такого простого вопроса. Но ответил сразу:

— Потому что он удерживал ее нестабильное пламя.

— Он причинял ей боль.

— Иногда удержание неприятно.

Я вспомнила, как он уже говорил почти то же самое. Слова были удобные. Из них можно было построить целую тюрьму и назвать ее заботой.

Радомир взял браслет двумя пальцами и положил ближе к свету.

— Что это за руна?

Клариса посмотрела.

Не слишком долго. Не слишком быстро.

— Я не разбираюсь в рунах, князь.

— Вы подарили Миладе деревянную птицу.

— Да.

— Внутри птицы найдена пластина с такой же руной.

— Внутри?

Ее удивление было точным, красивым. Но глаза на миг ушли не к птице, а к Лавру.

Я увидела.

Радомир тоже.

— Кто дал вам игрушку? — спросил он.

— Я заказала ее у мастера. Милада плохо спала после смерти матери. Ей нравились птицы.

— Какие птицы?

— Разные.

— Эта была черная.

Клариса опустила глаза на сломанную деревянную фигурку.

— Дети иногда выбирают странное после утраты.

— Милада ее не выбирала, — сказала я.

Клариса наконец повернулась ко мне.

— Госпожа Веренская, вы знакомы с наследниками два дня. Я понимаю ваше желание помочь, но прошу не говорить за ребенка, которого вы не знаете.

— Я не говорю за нее. Я говорю о вещи, которую ей дали взрослые.

— С заботой.

— С руной внутри.

— Если бы я знала о руне, я бы не принесла игрушку в детское крыло.

Голос мягкий. Обиду дозировала точно. Ни крика, ни слез. Только достоинство женщины, которую незаслуженно подозревают.

Лавр положил ладонь на плечо дочери.

— Радомир, это уже переходит границы. Клариса любила Аурику. Она заботилась о детях, когда ты не мог подняться с траурного ложа и одновременно удерживать границы. Если мы теперь будем обвинять каждого, кто пытался помочь...

— Я никого не обвинял, — перебил Радомир. — Я задал вопрос.

— Тон вопроса тоже имеет значение.

— В моем доме имеет значение правда.

Лавр медленно убрал руку с плеча дочери.

— Тогда правда такова: браслет выдали из сокровищницы по решению совета. Сопроводительная печать прошла через меня, потому что я отвечал за внутренние распоряжения после смерти Аурики. Клариса к этому не имела отношения.

— А птица?

— Подарок ребенку.

— С такой же руной.

Лавр посмотрел на пластину.

— Я не хранитель печатей. Как и моя дочь.

Радомир перевел взгляд на меня.

Не приказ. Но вопрос.

Я подошла к столу.

Не к Кларисе. Не к Лавру. К предметам.

Браслет был тяжелее, чем казался. Золото с красными камнями, тонкая работа, внутри — черная вязь. На первый взгляд ее можно было принять за защиту от ночных приступов. На второй — уже нет.

— Руна на браслете и руна в птице не просто похожи, — сказала я. — Они связаны. Браслет подавлял пламя Милады. Пластина в игрушке, судя по линии, могла отзываться на страх или сон.

— Могла? — переспросила Клариса. — То есть вы не уверены.

— Я уверена, что это не лечение.

— Но не уверены в назначении.

Она ухватилась за эту щель быстро.

— Назначение нужно проверять, — сказала я. — Но форма линии ясна. Это не родовая защита Веренских.

Лавр спокойно спросил:

— Вы можете доказать это без слов?

— Да.

Радомир посмотрел на меня.

— Как?

— Нужна чистая огненная чаша и капля крови человека, на которого вязь была поставлена.

В зале стало тихо.

Клариса чуть подалась вперед.

— Вы хотите взять кровь у Милады? Сейчас? После снятия браслета?

— Нет.

Я положила руку на брачную печать.

— Брачная связь уже отозвалась на нее. Моей крови хватит для проверки направления вязи. Не силы. Только направления.

Старший жрец, стоявший у дальней колонны, нахмурился.

— Это допустимо, если печать откликнулась при обряде.

Радомир не сразу ответил.

Его взгляд задержался на моей забинтованной ладони.

— Сколько крови?

— Меньше, чем вчера.

— Это не ответ.

— Две капли.

Он повернулся к Витославу.

— Чашу.

Начальник стражи сам принес малую огненную чашу и поставил на стол. Пламя в ней было обычным для этого зала: красное, ровное, чистое.

Я развязала повязку.

Радомир шагнул ко мне.

— Эта ладонь уже повреждена.

— Тогда лучше не резать новую.

— Ясения.

Странно, но мое имя в его голосе прозвучало почти как сдержанное недовольство, а не приказ.

— Я знаю цену, — сказала я тихо. — И не собираюсь платить больше нужного.

Он ничего не ответил, но остался рядом.

Я коснулась ранки на ладони тонкой иглой. Боль была короткой, привычной. Первая капля упала рядом с браслетом, вторая — у края пластины.

Пламя в чаше дернулось.

Не вверх. Вбок.

К браслету потянулась тонкая темная нить. Не от моей крови. От руны. Затем такая же нить прошла к пластине в игрушке. Между ними на миг возникла линия, которую увидели все.

Тихий шепот прошел по залу.

Лавр смотрел спокойно, но его перстень на пальце перестал двигаться. До этого он едва заметно поворачивал его большим пальцем.

Клариса побледнела по-настоящему.

— Это ничего не доказывает, — сказала она.

— Доказывает связь, — ответила я. — И направление. Пластина не охраняла сны Милады. Она принимала от них отклик. Браслет отвечал на этот отклик болью или вспышкой. Если девочка пугалась во сне, браслет усиливал срыв.

Савва Яровой, которого я не заметила у входа, подошел ближе.

— Значит, приступы могли становиться чаще из-за самого браслета?

— Да.

Лекарь закрыл глаза.

На его лице было столько стыда, что спорить с ним сейчас не хотелось.

Радомир смотрел на браслет.

— Кто изготовил?

Лавр ответил без паузы:

— Сокровищница хранит десятки старых вещей. После смерти Аурики мы искали то, что могло бы помочь. Савва подтвердил необходимость внешнего удержания. Жрец проверил общее направление. Я подписал выдачу как старший советник. Если вещь была испорчена до нас, это нужно выяснить. Но превращать ошибку в обвинение против Кларисы недостойно.

Опять разумно.

Опять почти убедительно.

— А игрушка? — спросила я.

Лавр посмотрел на меня.

— Игрушку, как сказала моя дочь, заказали у мастера. Пластину могли вложить после. Детское крыло посещали няньки, лекарь, наставники, стража. Теперь, очевидно, и вы.