Её поют, когда больше нет надежды, осталась лишь скорбь.

Я рванулась к окну — так и есть.

Одетые в чёрное, похожие на стаю ворон, женщины медленно обходили замок. Одна, самая страшная, возглавлявшая процессию, несла свёрток, завёрнутый в дорогую тёмную ткань.

Что-то маленькое, хрупкое.

Неживое.

Я отшатнулась, когда одна из женщин подняла голову и посмотрела на моё окно. На меня.

Её взгляд, я не могла разглядеть лица, но мне показалось, что вместо глазниц — чёрные провалы.

Бездонные и неживые.

Пустые от жизни, но заселённые червями.

И вообще, это не человек смотрит, пронзая взглядом, как лезвием, препарируя им обречённого на смерть, но сама Чёрная дева собирает жатву.

Песни прекратились.

Оборвались.

Разом, будто те, кто их пели, не смогли продолжать.

Меня заметили.

Я инстинктивно отпрянула внутрь комнаты, сердце бешено колотилось в груди.

Мне кажется, оно и не переставало стучать, потому что я жила в постоянном ожидании беды. Которая наступает, потом её чудом отгоняют прочь, но она вновь подкрадывается ко мне.

Кладёт костлявую руку на плечо.

Я почувствовала, как холодею.

Тишина вокруг сделалась невыносимой, сдавила горло. Чудилось, что она сжимает мне голову, закрывает ладонями уши, давит, давит…

Невыносимая.

Глухая.

Я сорвала покрывало с клетки Сируса, чтобы услышать живое существо.

— Дурная кровь! — с грустью произнёс жако.

Я снова выглянула в окно.

Процессия так и стояла на месте, но сразу двинулась дальше, продолжила свой скорбный путь. Без песен, без слов, в траурной немоте, будто выполняли повинность, которую надо закончить и отправиться дальше.

Живому живое, мёртвому — мёртвое.

Главная женщина снова оглянулась на моё окно. Её тонкие бескровные губы растянулись в улыбке. Медленно, почти незаметной. Мимолётной.

Не доброй.

Не скорбной.

Понимающей. Знающей.

Молитва принялась литься из их глоток, теперь они не пели, каркали.

Говори хриплыми, срывающимися голосами:

— Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus...

Я резко захлопнула ставни, но их голоса просачивались сквозь щели, будто сама тьма шептала мне в уши.

—...nunc et in hora mortis nostrae.

«И в час смерти нашей».

— Дурная! — громче сказал Сирус.

— Ваша милость, — робко произнесла Ирен за моей спиной.

Я резко оглянулась и вскрикнула. На лице Ирен, в её серых глазах появилась тревога.

Но не та, что заставляет двигаться, бороться, а другая — когда делаешь всё что надо, понимая: все обречены.

Мне стало не по себе. Так смотрят на того, кто обречён. Кого нельзя спасти.

За кого готов отдать жизнь, но можешь только молиться. Иногда это помогает.

Чаще — не тому, за кого молятся.

— Приготовь купальню, я хочу обмыться.

Сказала и поняла, что обмывают покойников, но я-то ещё жива! Я не собиралась умирать.

— Что это? Почему ты не спишь?

Вопросы сыпались, а Ирен не торопилась отвечать. Бледнела, тряслась, пыталась что-то объяснить, но так и не вымолвила ни слова.

Наконец, я потеряла терпение. Перед глазами всё кружилось от происходящего вокруг. От реальности, которая сжималась вокруг меня, грозя раздавить.

Захотелось вернуться к Родриго Каста, потому что только он по-настоящему продолжал жить. И строить планы. Возможно, даже козни, но и в них жила сила.

Только он не смотрел на меня, будто удивляясь: «Вы ещё живы?! И как так получилось, что мы недоглядели?»

— Ваше величество, мы все не спим. Мадалена принесла дурные вести.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боли почти не было, хотя я ждала её, но вероятно я потеряла способность чувствовать.

Отдала её ему. Всю, без остатка.

— Мария мертва?

На последнем слове мой голос дрогнул.

Не то чтобы я жалела соперницу, но всё же она была живой. Носила дитя. «Я сам всё сделаю. Вам стоит только пожелать», — вспомнились слова Паскуаля.

О нерождённом ребёнке Марии.

Об её трёх осиротевших детях я и вовсе думать не могла.

Тем более что если Мария умрёт, если умрёт король, канцлер, её отец, станет лордом-протектором. Регентом при малолетнем сыне Марии.

Возможно, это утешит отца, потерявшего дочь, но того, кто возвёл внука на трон. Утешит и устроит.

— Нет, ваше величество, ей лучше.

— Да что мне из тебя клещами слова тянуть?! — вспыхнула я и почувствовала стеснение в груди.

Ирен снова поклонилась и произнесла:

— Её ребёнок. Она потеряла ребёнка.

Я вспомнила скорбную процессию.

И свёрток на руках женщины, идущей впереди. Смотрящей на меня так, будто точно знала: я всему виной.

И это только начало.

Вот значит как. И на один шаг стала ближе к возвращению? Но разве сначала не должно быть коронации?

Боже, о каких вещах я думаю, когда, быть может, мы все скоро умрём!

Даже ранним утром в комнате было так душно, будто в сауне.

— Кто принёс розы?

— Мигел. От герцога Каста, ваше величество. На словах передали, что цветы помогают скрыть запах уксусной воды.

Ирен успокоилась и отправилась готовить купальню. Крикнула заспанную Деузу, ко мне тут же пришла для услужения Мадалена.

Я расспросила вдову о случившемся, но она знала немногое.

Служанки её и Марии Тавора были родственницами, вот и общались. Поэтому как Мадалена узнала, что Марии лучше, сразу поспешила доложить Ирен. Как старшей фрейлине.

— Если позволите. Ваше величество, я бы хотела сказать вам, — начала она сразу после молитвы, во время которой Сирус пытался затянуть Dominum patres на свой манер. С присвистыванием.

Пришлось снова накрыть его покрывалом, чтобы не мешал. Он что-то пробурчал про сатрапов, душащих свой народ, пророча мучения.

— Слушаю, — ответила я.

— Фабиа нездорова. Она ночью спала плохо, стонала во сне, — шептала Мадалена, постоянно крестясь.

— Немедленно пошли за моим лекарем, — кивнула я, отдав необходимые распоряжения.

Пока мы закрыли комнату фрейлин, позвав в помощь в несчастной, находившейся в постели, специальных прислужниц, которых называли «уксусными девами».

Обычно ими становились пожилые монахини, давшие обет за какой-то грех. Свой или ближнего своего.

Я приняла ванну в полном одиночестве. Вымылась тщательно, осмотрела себя на предмет чумных пятен и успокоилась.

Занимался новый день. И я всё ещё здесь. Жива. Пока здорова.

Надо будет навестить Паскуаля, расспросить демона о том, чего мне ждать, если короля не станет. То и коронации не случится. Моей, по крайней мере.

Помогала одеться верная Ирен. Она и сообщила, что мне передали письмо от герцога.

Я развернула записку, состоящую из одной фразы:

«Король выживет. И ты живи».

Больше ни строчки, но мои руки начали дрожать сильнее. Я вдруг почувствовала тошноту и вообще, желание вернуться в постель.

Что-то перекатывалось под кожей, меняя меня. Рвались одни жилы, чтобы тут же выросли новые — прочные, как канаты.

Ирен смотрела с беспокойством, но я не давала ей приближаться.

— Как там лекарь? Пришёл к Фабии?

— Нам надо переехать. Маркиз должен предоставить другие комнаты. Мы не можем оставаться там, где чума.

Сказала и перекрестилась. Я кивнула.

Верно, никакого лекаря тут не надобно, чтобы понять, что случилось с Фабией. И что может произойти с нами со всеми.

Что, возможно, уже произошло со мной.

Я дошла до своей приёмной, куда велела привести лекаря. И оставить нас.

Пока ждала, велела принести бумагу. Обмакнула перо в чернила и задумалась, как бы помягче это написать.

Своему заклятому врагу, с которым нас теперь примирит общая беда.

«Предоставьте моим фрейлинам новые покои. Как можно скорее. Одна из моих доний заболела.

Возможно, я тоже.

Сочувствую вашей потери. Молюсь за душу нерождённого ребёнка, чтобы Господь принял его на Небесах».