Джаркейн, будь он неладен, настоятельно просил меня придерживаться образа оторванной от мира смертных Провидицы.

«Они должны при одном взгляде на тебя чувствовать пропасть между вами».

Моя внешность стала его оружием устрашения.

Иронично, ведь по моему искреннему мнению я стала довольно симпатичной. Хотя, если говорить, положа руку на сердце, никаких доказательств этого у меня не было.

Открыв глаза, я задумчиво изучила каждую черточку лица.

Красота — продукт сравнения и признания. Чем больше окружающие восхищались твоей внешностью, тем красивее ты был в их глазах. Но комплиментов мне никто делать не осмеливался, и уж тем более, упаси их Высшие, — оказывать знаки внимания. Смельчак должен был быть самоубийцей.

Я остановила свое пристальное изучение на губах. Четко очерченные, но не пухлые. У всех фавориток Джаркейна были большие губы.

— Я красивая?

Звук моего собственного голоса, нарушил привычный ритуал. Последствия были мгновенными.

Служанки вздрогнули как одна и рухнули на колени, где стояли.

— Провидица, во всей Империи нет никого, кто сравнился бы с вашей богоподобной красотой, — выдавила из себя одна, не поднимая головы. Голос её дрожал, как натянутая струна.

Я обернулась к ней, и перед внутренним взором встало видение: разбитая драгоценная ваза в коридоре на первом этаже, удушливый страх и судорожное движение пальцев, собирающих осколки.

Время восстановило своей бег, и я посмотрела на ее руки. На коротких пальцах с обгрызенными ногтями виднелись тонкие белесые шрамы от осколков вазы.

— Вы словно дитя Высших, спустившееся с небес, чтобы одарить нас своей милостью, — просипела другая, прижимая лоб к полу.

Я отвернулась.

В их словах не было ни капли искренности. Не было даже страха оскорбить. Был ужас перед необходимостью ответить. Они не говорили с женщиной. Они молились идолу.

Нет. Никто из них не был честен. Никто не смел озвучить свои мысли.

Чем дольше я жила во дворце, тем острее понимала, почему Джаркейн сбежал из него три года назад. Эта искусственная почтительность была омерзительной.

Лишь один демон мог ответить на мой вопрос, и я собиралась задать его позже.

— Встаньте, — махнула я им. — И закончите свою работу.

***

Я не любила помещения Совета.

Высокие стрельчатые окна, затянутые свинцовыми переплетами, пропускали скупой, рассеянный свет, который не согревал, а лишь подсвечивал клубящуюся в воздухе пыль. Длинный стол из черного базальта был отполирован до зеркального блеска, а массивные кресла с высокими спинками, обитые потертым бордовым бархатом, напоминали судейские места на тайном процессе.

Зал пах старым камнем, воском и ладаном, как душная комнатушка, где совещались изменники, намеревавшиеся убить Джаркейна. Этот воздух настолько глубоко впечатался в память и соединился с образом закованного в цепи кронпринца с неестественно вывернутыми руками, что я едва могла здесь находиться.

Однако я понимала, что проведение собраний в этом помещении — дань уважения традициям. Джаркейн мог бы перенести их ради меня, но как и в замке Ванрейсов, я понимала — власть это обоюдоострый меч, который не следовало обнажать понапрасну.

Когда я вошла, сидящие эйры поднялись со своих мест, приветствуя меня почтительными поклонами.

— Провидица.

Я пересекла зал. Ковер под ногами заглушал звук моих шагов и шорох льдистого шелка, устанавливая ожидающую тишину. Я села в кресло по правую руку от императора. Рядом со мной оказался эйр Виссмарт — отец фаворитки.

Эта традиция мне тоже была противна.

Будто то, что его дочь ублажает Джаркейна, делала самого эйра более значимым и полезным для империи. Если на то пошло, то сюда следовало сажать саму эйру Эмилию. Она хотя бы работала.

Раздражение зазудело под кожей, как надоедливая муха, которую нельзя прихлопнуть при всех. Оно требовало выхода. И я решила не сопротивляться искушению.

Повернув к нему голову ровно настолько, чтобы он попал в поле моего бесцветного взгляда я тихо спросила:

— Как ваши дела дома, эйр Виссмарт? Семья в здравии?

Он сглотнул так громко, что звук разнесся в натянутой тишине зала. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались. Эйр стрельнул в меня коротким, настороженным взглядом — и тут же отвел глаза.

— Б-благодарю, Провидица. Все... все хорошо, — просипел он, и его голос сорвался на хриплой ноте, выдав ком в горле.

Я не продолжила разговор. Просто продолжала смотреть, с холодным интересом наблюдая, как его вся его уверенность, гордость за место в совете, напускная важность стекает, как грязь под ливнем.

Повисла пауза. Периферией зрения я видела, как застыли другие эйры, затаив дыхание, наблюдая за этой немой пыткой.

— Вам… — он прокашлялся, пытаясь вернуть голосу твердость и лишь выдав новый приступ паники. — Вам… было видение?

Уголки моих губ дрогнули в едва уловимой, ледяной усмешке.

— Кто знает.

Я увидела, как его лицо посерело, сочетаясь с мрамором стен. Теперь он, наконец, занимал здесь место по праву. Как деталь интерьера.

Оставив его нервничать в этом вакууме собственных домыслов, я плавно, словно не произошло ничего значительного, повернулась к эйру напротив. Тот дернулся на своем месте.

Эйр Дэльвин. Поддержавший восставшего Молоха. Джаркейн пощадил его, тем самым заручившись верностью его рода. Но это не значит, что его простила я. И раз уж я сегодня выпустила своего внутреннего монстра, почему бы не дать ему порезвиться?

Но мое развлечение закончилось.

Дверь распахнулась и вошел Джаркейн. Мигом оценив ситуацию, он скользнул ко мне ленивым взглядом и усмехнулся.

— Провидица не даёт вам предаться праздности, почтенные эйры?

Роли поменялись.

Теперь я парила в небесах на спине грифона, а он стоял внизу, вымороженный своим ледяным миром. Мелкая, тёмная точка на ослепительно-белом полотне.

Северный ветер рвал полы мантии с прежней ненавистью. Он царапал лицо ледяными иглами, пытаясь найти щель в согревающем заклинании, вышибая слезу.

Я ненавидела холод.

Сжав поводья так, что побелели пальцы, и насильно пригвоздив взгляд к горизонту, я подстегнула грифона. Повинуясь, он сложил крыло, и мы пошли вниз по широкой, неспешной спирали в триумфальном снижении. Рядом чувствовалась массивная, молчаливая тень грифона Джаркейна.

Почувствовав его взгляд, я обернулась. Он внимательно следил за каждой моей реакции. Ничто не укрылось от его взгляда. Я и не пыталась спрятаться. Не от того, кто знает, что у меня под кожей.

Грифон Джаркейна заклекотал возмущенный медленным снижением, и мы усмехнулись, как умиляются родители над несмышленным дитем. Это крошечное синхронное движение губ проломило стену напряжения.

На какое-то время.

Снежная земля надвигалась.

Вот ледник, который чуть не проломил мне спину, когда я, оступившись, скатилась с горы. Вот обрыв, по краю которого я ползала, грозясь сорваться, чтобы достать цветы ледяного ландыша. А вон там — там проходил заметенный снегом след последнего пути, по которому я, пылая унижением, стыдом и злостью, прогрызала себе путь к свободе.

Я накинула капюшон резким, почти яростным движением, закутавшись в мягкую ткань, как в кокон. Пряталась от холода. Но еще больше — хотела отстрочить миг неминуемой встречи. Дать себе больше пространства, чтобы подготовиться. И в то же время, внутри неприятным зудом поднималось желание покончить с этим поскорее.

Прежде, чем успела поймать себя за шкирку, я уже искала взглядом Джаркейна, отвлекшегося на суету в крайнем ряду нашего клина. Отсутствие его внимание неприятно кольнуло. Сейчас мне нужен был весь он. Целиком.

Сглотнув вязкую слюну, я уставилась в холку грифона.

Какая глупость. Я не ребенок.

И вот с грохочущим в моих ушах звуком упавших на землю небес, мой грифон приземлился. Полотно снега хрустнуло и просело под его тяжестью.