Ведь проблема в том…

Отчаянное рыдание с воем прорвались наружу.

Проблема в том, что мне даже не нужно было объяснить ему ничего. Достаточно было бы попросить освободить Айстанэра. И все.

Все.

Он бы внимательно посмотрел на меня, кивнул и сразу же отдал бы приказ.

Почему? Почему я поступила так безрассудно?

Как я могла?..

Как я могла предать его? Предать нас?

Меня трясло, как в лихорадке. Из меня рвались захлёбывающиеся, утробные всхлипы, которые выкручивали тело в судорогах. Я задыхалась между ними, ловя ртом воздух, который тут же вырывался обратно с новым приступом. Я обхватила голову руками, вцепившись в волосы, пытаясь физически сдержать этот рвущийся наружу крик, но это было бесполезно.

Прости… Я снова… Снова все разрушила…

Я судорожно втянула в себя воздух, и легкие наполнил знакомый запах бархатистого инжира, оттененный глубокой горечью пепла и дерева.

А затем почувствовала сильные руки, прижимающие меня к груди.

Я замерла. Всё тело, каждая мышца, сведённая судорогой рыданий, окаменело. Нет. Этого не может быть. Это галлюцинация. Ещё одна пытка моим же измученным разумом.

Но запах был слишком реален. Тёплый, обволакивающий, идущий в контраст с холодом комнаты. Он проникал сквозь дрожь, сквозь соль слёз, сквозь барьер отчаяния.

И вместо того, чтобы отпустить, меня жестко, почти грубо прижали к груди настолько крепко, что я услышала глухой, учащённый стук сердца.

Вопль застрял в горле, превратившись в хриплый, бессильный звук.

В наступившей тишине я подняла заплаканное лицо, встречая потемневший от тревоги взгляд золотых глаз. Он здесь. Он пришел. Несмотря на то, что я все разрушила. Мне следовало умолять о прощении, но…

Внутри взметнулась бездна отчаяния и обиды.

— Как ты мог? — прохрипела я, цепляясь за его рубашку. И в следующий миг ударила его по груди. — Как ты мог?! Ты оставил меня! Ты обещал быть рядом на этом гребаном севере! Но ты заперся от меня! Как ты мог?!

Я била его снова и снова, слабыми, бессильными кулаками. Каждый удар сопровождался хриплым, надрывным шепотом:

— Заперся... Приказал не впускать... Не смотрел на меня! И что за гребаная «эйра Ванрейс»! Ты же знаешь! Знаешь как я ненавижу это!

Слезы текли снова, но уже не тихие и горькие, а горящие, ядовитые — слезы бешенства и боли.

Джаркейн не пытался остановить. Он продолжал крепко удерживать меня, позволяя продолжаться моей истерике.

— Говори! — закричала я, теряя последние остатки контроля.

И тогда его рука обхватила мой затылок, и лоб с силой прижался к моему. Он удерживал мой взгляд, не позволяя отстраниться или отвернуться.

— Прости. Меня не было рядом.

Прости…

Его слова сделали со мной что-то странное. Все отступило: усталость, обида, ярость, уступив место более сложному чувству. Оно сдавливало грудь. Рвало сердце. Горело внизу живота.

Сдерживать его было невозможно.

Я прерывисто выдохнула.

А затем порывисто обхватив за шею, прижалась губами к его губам.

Это был голод. Дикий, отчаянный, всепоглощающий голод — проглотить эту боль, эту вину, эту разорвавшую нас пропасть. Чтобы на её месте осталось только это: жар кожи, стук сердца в унисон, вкус его губ.

И он ответил мгновенно, обрушившись на меня с той же безрассудной, животной яростью.

Его руки, только что сдерживавшие мою истерику, впились в меня с новой силой. Он впечатал меня в себя, стирая последнее расстояние между нами.

Мы дышали друг другом, как утопающие — последним глотком воздуха. В этом не было изящества, только грубая необходимость чувствовать. Чувствовать, что мы живы. Что мы здесь. Что несмотря на предательство и обиды между нами… Тепло, вкус губ, огонь — были реальны.

Казалось, это никогда не кончится. Я желала, чтобы это не кончалось.

Но Джаркейн отстранился первым, обхватывая мое лицо ладонями и прожигая меня напряженным взглядом.

— Высшие свидетели, я хотел быть паинькой.

Что?..

Он хрипло усмехнулся, оттягивая большим пальцем уголок моих губ.

— Я не виноват, — в напряженном голосе возник намек на прежнюю театральную шутливость. — Ты сама на меня накинулась.

Внутри меня было выжженное пепелище, которое снова занялось пожаром, но теперь… В груди запузырилась знакомая вздымающаяся волна. Она поднялась к горлу и сорвалась смешком.

Мгновение.

И мы расхохотались.

Его пальцы в моих волосах были неожиданно терпеливыми.

Джаркейн не говорил ни слова. Он действовал с сосредоточенной методичностью жреца, готовящего труп к погребению — к воскрешению, в моем случае: осторожно брал прядь седых волос, распутывал узлы, сплетенные истерикой, смачивал гребень в тазу с водой, пахнущей розовым маслом, и распутывал узлы, сплетённые истерикой. Каждое движение было чётким, лишённым ласки, но и без жестокости. Это был процесс. Реставрация.

Я не двигалась, позволяя ему делать, все, что вздумается.

Благодаря его присутствию внутри выросла хрупкая стена равновесия. Пока мне этого было достаточно.

Когда волосы легли тяжёлой, гладкой волной, он отложил гребень и выпрямился. Его теплые пальцы, исследуя, прошлись по припухлым от слез и поцелуев губ, по покрасневшей коже под глазами и носу, алым пятнам по всему лицу. Он не ласкал меня. А будто оценивал масштаб урона.

Встретив мой взгляд, Джаркейн слегка усмехнулся. Но золотые глаза не смягчились — в них, как в глубоком колодце, клокотала и билась о стенки ярость. Но пальцы, все еще касающиеся моего лица, оставались вопиюще, болезненно нежными.

— Скоро закончим, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как приговор — кому-то другому.

Я едва заметно кивнула.

Понятия не имела, что ему хотелось закончить. Это было неважно.

Но когда он отшагнул назад, разворачиваясь, чтобы пойти к двери — выйти? оставить меня? — я тут же инстинктивно поднялась вслед за ним. Это был неосознанный жест. Но стыдно мне за него не было.

Почувствовав мое движение, Джаркейн резко обернулся.

Лицо напряглось. На скулах заиграли желваки.

И в клокочущих водах чистого золота промелькнула темная искра обещания. Я увидела её — холодную и отчетливую, как блеск острие кинжала на солнце. Они поплатятся. Все. Все, кто довел меня до такого состояния.

— Я сейчас вернусь.

Я не ответила. Позволила ему скрыться за дверью, чувствуя как дрожь, которую сдерживала его близость, снова пытается прорваться наружу. Но теперь она упиралась в ту самую хрупкую стену. Стену из его обещания.

Вернется.

Мгновения растягивались до часов. Время стало липким и медленным. Отказывалось идти вперед.

Но, наконец, дверь снова распахнулась. Джаркейн показался в проеме, и я с легким выдохом снова опустилась на кровать. Он здесь.

Но он был не один.

Следом за ним боязливо семенили две столичные служанки.

Шурша платьями, горничные подобрались к туалетному столику и расставили румяна, белила, тени, помады. Следом опустился ларец с драгоценностями. Проследив за их действиями, я непонимающе повернулась к Джаркейну.

Он застыл в тени, прислонившись плечом к холодному камню и скрестив руки. Наблюдал. За нарочито небрежной позой читалось напряжение.

Теперь я поняла.

Джаркейн намеревался разыграть спектакль, в котором мне отводилась главная роль. Даже не думая спорить, я молча поднялась и последовала к туалетному столику, позволяя горничным провести необходимый обряд.

Из зеркала на меня смотрела жалкая оболочка прежней Провидицы. Краснота и припухлость кожи контрастировали с белесо-серыми глазами и седыми волосами настолько сильно, что на это почти невозможно было смотреть. Но с каждым движением кисти, с каждым новым мазком отражение исчезало. На его месте проступало знакомое, холодное, безупречное лицо Провидицы.

Едва служанки опустили кисти, как незамедлительно последовал тихий приказ: