— Вон.

Содрогнувшись, они судорожно поклонились и поспешили убраться прочь.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была особой — густой, натянутой. Она наполнилась церемониальной торжественностью, и в этой напряжённой пустоте мне чудились отзвуки ещё не прозвучавших фанфар: призрачный гул труб и мерный, будто бы бивший в такт сердцу, звон колоколов.

Джаркейн оттолкнулся от стены и неспеша приблизился. Открыл ларец с глухим, бархатным щелчком. Дымный агат слабо сверкнул в тусклом свете свечей. Знакомая диадема. Не просто украшение. Орудие скрепления образа.

Взяв ее, он встал за моей спиной. Наши взгляды встретились в зеркале. Его — горящие в полутьме, мои — тусклые и пустые. Медленно, словно венчая невесту на брак с властью, он опустил серебряные шипы диадемы мне на голову. Металл был ледяным, но тяжесть — знакомой и почти успокаивающей.

Ритуал был закончен.

— Ты прекрасна. Идем, — тихо проговорил он.

***

Мы спускались по лестнице рука об руку.

Замок был непривычно тих. Эту гулкую напряженную пустоту нарушали лишь эхо наших шагов по камню и скрип догорающих факелов. Казалось, все монументально здание затаило дыхание, ожидая, что теперь последует за церемонией молчания, длившейся целый день.

Когда последняя ступень осталась позади, я поняла — Джаркейн вел нас в главный зал.

Несмотря на мое полное доверие ему, внутри все равно что-то инстинктивно сжалось. Ведь еще утром я едва выбралась оттуда, подгоняемая чудовищами не прошлого, а настоящего. И теперь мы возвращались.

Я не пыталась вырвать руку, но Джаркейн все равно почувствовал миг этого колебания.

Почувствовал и резко остановился.

Он развернулся ко мне, поймал мой взгляд — и взорвал гнетущую тишину поцелуем. Жестким, властным, намеренно публичным в этом пустом, но полном призрачных взглядов коридоре. Его пальцы впились в мой затылок. И он целовал так, будто хотел стереть саму память об утреннем бегстве.

У меня подкосились ноги. Я жадно подалась ему на встречу. Но все кончилось слишком быстро.

Тяжело дышащие, возбужденные, мы отстранились друг от друга. Золотые глаза горели. Но губы сложились в знакомую, хищную усмешку.

— Полегче, дикарка. Сначала дела — потом десерт.

И затем — словно ничего не случилось, словно мир минуту назад не сгорал в бушующей между нами страсти — он потянул меня за собой в арку — последний бастион перед главным залом.

Зная Джаркейна и вспоминая его взгляд в своей спальне, я ожидала чего угодно.

Чего угодно.

Но не этого.

В гнетущей тишине — сбившиеся вплотную друг к друга, в одном исподнем и с магическими петлями — в зале на коленях стояли сотни северян. Замковые слуги. Войны. Дворовые.

И в первой линии, состоящей всего из одного демона был Айстанэр.

На коленях и в исподнем. Ничем не отличаясь от слуг.

Нет. Не так. Он отличался.

Невидимая печать горела у него между лопаток холодной тяжестью спрессованной воли Джаркейна. Каждый мускул, каждое сухожилие АЙстанэра вздулось и налилось свинцом, яростно отказываясь подчиниться приказу «склониться». Челюсти были сжаты. Его кулаки, вбитые в каменные плиты пола, дрожали не от слабости, а от чудовищного внутреннего напряжения, будто он пытался поднять всей силой души невыносимую тяжесть, придавившую его к земле. Это был не позор поражения. Это была пытка неподвижностью, где его дух рвался в бой, а тело предательски застыло в поклоне.

Джаркейн подвел меня к возвышению и помог подняться. Затем обернулся к северянам и с тем же небрежным жестом, которым усадил с утра рыцарей, он приказал: «Начинайте».

Я замерла, вся подбираясь.

И зал грянул хором разрозненных голосов.

— Просим пощадить, Провидица. Мы выражаем глубокую благодарность вашему клану. Они пролили свою кровь ради наших никчемных жизней. Нам вовек не смыть наш позор.

Они говорили нескладно. Вразнобой. Не веря. Голоса дрожали не от искреннего раскаяния, а от униженной необходимости произносить эти слова под взглядом той, кого они презирали всю жизнь.

Во мне все застыло.

Холодея внутри, я обернулась к Джаркейну. Ища объяснения, опору — хоть что-то.

Он стоял, прислонившись плечом к резной спинке трона, и улыбался. Не торжествующе. С восхищением. Как полный безумец, глядящий на воплотившийся кошмар и видящий в нем идеальную гармонию.

— Все, что наговорил тебе Ванрейс…

Джаркейн, нет… Властелин сделал шаг ко мне, и его улыбка сменилась чем-то острым, хищным.

— …полный бред. В его логике полно дыр, и мы докажем, что он ошибается. Но это неважно в сущности.

Он коснулся моей щеки. С нежностью, которая была почти святотатством в этом зале приговоренных к пытке висельников.

— Даже если твой клан хотел уничтожить род Ванрейсов. А ты стала погибелью Севера. Эти твари должны принять свою участь с улыбкой.

Его слова повисли в ледяном воздухе. И что-то внутри меня — хрупкое, болезненное, сжавшееся в комок удушающей вины — оно… испарилось.

Весь мир сузился до прикосновения его пальцев к моей коже, до золотых глаз, в которых не было ни осуждения, ни сомнения. Только холодное, безусловное признание.

Он знал. Знал самую страшную версию правды.

И он не велел меня схватить — уничтожить аномалию. Он вернул меня на трон Провидицы и поставил весь замок предо мной на колени.

Я медленно выдохнула, ощущая, как раскрывается грудь, как расправляется линия плеч, а из тела уходит напряжение, сменяясь новой тяжестью — тяжестью права.

Мне можно. Я могу быть чем угодно. Провидицей. Властительницей. Погибелью.

Чем угодно.

И никто. Никто не посмеет оспорить мое право. Иначе будет уничтожен.

Вот, что показал Джаркейн.

Он погладил меня по щеке, возвращая к реальности, вглядываясь в мои глаза и ища там понимание.

— Выбирай, дикарка. Ты можешь приказать избавить от них всех разом. Или пощадить их жизни. Выбор за тобой. А я разберусь с последствиями.

Высшие… Что же мне делать?

Похоже я… Похоже я окончательно и бесповоротно влюбилась в чудовище. Мое чудовище.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— Нет, Властелин.

Его глаза сузились. На миг в них мелькнуло нечто острое и настороженное — не гнев, а стремительная переоценка. Его тело, только что расслабленное в позе безусловного владыки, напряглось. Я заметила движение, раньше чем оно воплотилось.

Он собирался отступить, отнять руку, вернуться к дистанции, но я была быстрее.

Моя рука перехватила его в воздухе и с силой сомкнулась вокруг запястья. И только тогда, удерживая его руку в своей, я договорила:

— Нет. Мы разберемся.

Наступила пауза. Та, что возникает в момент между выстрелом и попаданием, между броском и ударом. Она вибрировала в сжатом пространстве между нашими телами, в моих пальцах, впившихся в его запястье, в его руке, застывшей в моей хватке.

С его губ сорвался смешок. Тело дрогнуло. И он рассмеялся.

Зал выдохнул в ужасе. А Джаркейн… Не прервав смеха, он резко притянул меня к себе и поцеловал.

Это не было продолжением утешения в коридоре. Это было клеймо. Декларация. Принятие присяги.

В этом поцелуе не было нежности. Было непреклонное утверждение. Вот кто мы. Вот что мы выбрали. И вот перед кем.

Он слегка отстранился со сбитым дыханием и искрящимися глазами.

— Ну, что? — прошептал Джаркейн мне в губы. — Убьем их всех?

Я сглотнула, борясь с желанием послать все в пасть к монстрам. Любое решение было бы приемлемым, лишь бы разобраться с ним поскорее и остаться наедине с Джаркейном. Низ живота сводило жаром. Тело горело. А жажда… Эта звериная похоть, которую я так ненавидела, теперь клокотала и во мне.

Но разум со скрипом и визгом с трудом прорвался наружу.

— Нет, — выдохнула я. — Пусть живут. Будут полезнее.

Он опустил взгляд мне на губы.

— Как скажешь, моя Властительница.