Время дернуло меня крюком под ребра. И пространство сплющилось.

Боль в ребрах была режущей. Ноющей. Вопящей.

Я с трудом выдохнула.

Под щекой был холод промерзших камней. Пальцы со сломленными, окровавленными ногтями впивались в щели меж плит.

Жива. Я все еще была жива.

А вырванное, расчлененное прошлым сердцем все еще сжималось так, что в сравнении с ним меркла боль в сломанных ребрах. По щекам текла влага. Не рыдания. Не плач. Тихие слезы, которые я не могла остановить.

Они стекали с подбородка и впитывались в камень подо мной. В этот ледяной. Бездушный камень.

Зачем?..

Мама, почему?..

Даже если бы монстры не остановились на замке Ванрейсов. Даже если бы они разорвали в клочья весь мир… Это была бы плата. Плата за глупость и алчность северных тиранов. Никто из них, никто из спасенных людей и демонов. Не стоил вашей жертвы.

Никто. Не стоил.

И даже если так… Даже если вы решили спасти этот гребаный, прогнивший мир, почему вы не взяли меня с собой? Почему заставили поверить в это глупое пророчество? Почему настолько промыли мне мозги, что после вашей жертвы, я с улыбкой на губах ехала в замок, ставший вашей могилой? Суженый. Предназначение…

Катись оно все в бездну…

Моя жизнь лежала в руинах, пока я не скрючила руки и не стала выцарапывать у судьбы право дышать.

Пол под моей щекой вдруг дрогнул.

Взъярился ветер.

Мои ресницы дрогнула. И я с трудом, отдирая друг от друга слипшиеся от холода веки, открыла глаза.

Это был Айстанэр. Вечно несгибаемый. До тупости упрямый. Свято верящий в непогрешимость своего рода.

Он рухнул на колени в нескольких шагах от меня, и камень под его коленями с треском просел. Он смотрел на меня с таким лицом, будто на его глазах рухнул весь мир. Его мир. Тот самый, который он выстроил на костях моего клана.

Во мне что-то щелкнуло. Не сломалось — захлопнулось. Как дверь в прошлое. Как окно, в которое я больше никогда не буду смотреть.

Превозмогая выворачивающую наизнанку боль, я приподнялась на руках, не отводя от него взгляда. Увидела, как дернулся кадык на его горле. Как пальцы сжались в кулаки и разомкнулись в глухом отчаянии. В его глазах не было слёз. Только пустота, заливаемая ледяным светом понимания.

Ему не было жаль. Этому ублюдку была неведома жалость. Его сокрушило не прошлое. А собственная слепота и глупость.

Из меня вырвался хриплый смешок.

— Какого это? — прошептала я. Уголки губ растянулись в сумасшедшей и горькой улыбке. — Какого это, тварь? Каково знать, что пять лет ты унижал свою драгоценную истинную?

Я видела, как каждое слово вбивалось в него, как гвоздь. Как его лицо, и без того пепельное, теряло последние остатки жизни. Он не пытался встать. Не пытался закрыть уши. Он просто принимал это. Принимал бремя собственной, колоссальной, непоправимой ошибки.

Булькающий ядовитый хохот заклокотал под ребрами и вырвался лавиной.

Это был не человеческий смех. Это был звук лопающихся нарывов. Звук унижения, надоевшего до блевоты. Которая стояла резью в животе годами. И наконец нашла выход.

Он содрогнулся.

И в этот миг по ту сторону двери вдруг раздались голоса. Ворвавшиеся в загустевшую, свинцово-тяжелую тишину порывистым вихрем.

— Когда я приказываю не двигаться, вы должны уткнуться мордами в пол и не трепыхаться, — Джаркейна шипел, и в его голосе, обычно презрительно и насмешливом, звенела клокочущая ярость, от которой холодела кровь. Он звучал как рассерженный кошак, у которого отняли любимую игрушку. — Эльсштайт набрал себе никчемных идиотов. Я упустил его!

— Властелин, но вам угрожала опасность… Если бы Ткач…

— Опасность, — язвительно повторил Джаркейн, одним словом обрушивая на командора Рюгана ядовитое отвращение. — Что ты…

Двери с грохотом отлетели, ударившись о каменные стены, будто их вышибло взрывной волной.

Джаркейн, дернув подбородком от раздражения, шагнул в зал легкой, кошачьей походкой. И застыл. Его золотые глаза мгновенно сузились, анализируя открывшуюся ему сцену с хищной, смертоносной скоростью.

Он увидел меня.

Прикованную к полу, искалеченную, с красными от слез глазами, но с проклятой, вызывающей ухмылкой на лице.

Он увидел Айстанэра.

Сломленного повелителя Севера на коленях. Не отрывающего от меня пустого взгляда.

И этого ему было достаточно.

Золотые глаза полыхнули бешенством.

— Схватить беглого преступника, — бросил он пугающе тихим голосом. И уже шел ко мне. Рассекая пространство между нами быстрым, стремительным шагом.

Оказавшись передо мной, он резко, без намёка на церемонию, опустился на колени. Чтобы быть на одном уровне. Чтобы его лицо оказалось в сантиметрах от моего, заслоняя собой весь остальной мир, включая оцепеневшего Айстанэра.

Его глаза превратились в две щелочки, в которых бушевала едва сдерживаемая буря, пытаясь понять, что произошло, но не понимая.

Пальцы коснулись моих волос, а затем осторожно и нежно провел по коже под глазом. Стер следы слез.

— Рюган, — его голос, по-прежнему тихий, с со скрипом разрезал воздух. — Вылечи Провидицу.

— В-властелин, но целительная магия…

— ЖИВО!

Командор Рюган дернулся и помчался выполнять приказ, услышав в голосе императора не просто гнев, а предвестие неминуемой кары.

Мягкое, пощипывающее тепло исцеляющей формации окутало меня коконом, смывая боль, но не дотягиваясь до выжеженой души. Все это время, Джаркейн продолжал наблюдать за мной, не отводя взгляда. Его пальцы продолжали касаться лица, но движения перестали быть ласковыми.

Клеймящие. Возвращающие то, над чем он — пусть на несколько часов — потерял контроль.

И только когда скребущая, сосущая резь в ребрах отступила, император медленно поднялся. Его движения были плавными, почти ленивыми — но сколько же в них было смертоносной силы.

Мои первым порывом было остановить его. Я знала, что последует дальше.

Рука уже дрогнула, чтобы схватить его запястье. Но я остановила себя.

Зная Джаркейна, легкой и быстрой смерть не будет.

Воздух заискрился у его спины и рванул, когда он повернулся к Айстанэру. Джаркейн встал между мной и ним, как живой щит и приговор одновременно. Будь я на месте Айстанэра… Что ж, пожалуй, я бы предпочла оказаться в полчище кровожадных монстров. Чем перед таким Джаркейном.

Он ничего не сказал. Язвительные слова и насмешки были уделом забавляющегося-злого императора. Уделом же этого — нашпигованного иступленным бешенством, обернувшегося смертоносной, ледяной иглой — была только кара.

Джаркейн не шевельнул даже пальцем, а Айстанэр взмыл в воздух.

Его подняла невидимая сила, обхватившая, как гигантская, бесчувственная рука. Он повис в нескольких метрах от пола, безвольный, все еще отупевший, как марионетка с перерезанными нитями.

Хруст.

Звук был сухим, чётким, как треск ломающейся палки. И нога повелителя Севера обвисла, приняв неестественный, отвратительный изгиб.

Хруст.

На этот раз звук был глуше, сочнее. И колено вывернулось под неестественным углом.

Тишина.

Только тяжёлое, хриплое дыхание Айстанэра, которое даже не участилось. Казалось, боль не достигла его сознания.

Джаркейн дернул плечом.

Хруст. Хруст. Хруст. ХРУСТ.

Айстанэр захрипел. Это был звук, когда плоть и дух, наконец, сошлись в одной сплошной агонии. Невыносимая, обжигающая боль когтистой лапой вцепилась в его мозг и вырвала из оцепенения с мясом и кровью.

Его глаза взорвались, вспыхнув яростью.

Он попытался дёрнуться, но связанные руки и изувеченные ноги ответили только новой, ослепительной волной боли.

Я устало прикрыла глаза. Во мне больше не было торжества от наблюдения за его страданиями. Наши судьбы были сплетены в такой тугой, запутанный узел. Что во мне не осталось даже ненависти к нему. Только глухая, всепоглощающая усталость. И одно ясное, холодное желание, проросшее сквозь нее: чтобы всё это закончилось. Чтобы кошмар, который начался много лет назад, наконец достиг своего логического завершения.