— Вас здесь никто не держит, эйра. Если вам угодно, можете идти.
Она с хрустом стиснула зубы и двинулась на меня, бессильно сжав пальцы в кулаки.
У стен дернулись рыцари, готовые остановить ее, если она попытается причинить мне вред. Мой взгляд едва заметно стрельнул в сторону ближайшего стража.
Не атаковать.
Рыцари замерли. Но не расслабились.
— Я знаю, что ты за тварь, Провидица.
Первое же ее ядовитое обвинение заставило снова заглянуть в невинную глубину ее глаз.
— Ты опухоль, проросшая и отравившая императора! Сначала убила нашего правителя! Теперь перешла на Властелина! И все это с мерзкой лицемерной улыбкой на губах!
Внезапно собственное раздражение показалось мне таким глупым.
Она еще ребенок. Уже успевший обжечься. Но еще не вынесший из этого урок.
— И что же, юная эйра? — мой голос стал мягким, шелковистым, почти нежным, словно я говорила с неразумным дитя. Я приблизилась, и разница в росте стала очевидным фарсом: она возвышалась надо мной, но власть в моих руках безжалостно пригибала ее к земле. — Вы хотите стать лекарем? Извлечь опухоль? Исцелить Великого Властелина… от меня?
Она не отступила.
— Да! — ее крик был чистым, как клинок, возившийся в напряженный воздух зала.
Придворные в очередной раз вздрогнули и отступили к стенам, мечтая слиться с бездушным камнем.
— Я готова простить ему вероломство на севере…
То самое вероломство, которое устроили родители твоего драгоценного правителя?
Я едва не рассмеялась.
— … я покажу ему, что можно жить по-другому! Принимая волю Высших и следуя судьбе!
Какое восхитительное, бесценное создание.
Моя рука в черной кружевной перчатке потянулась к ее щеке сама собой, движимая не жестокостью, а жгучим, почти научным любопытством.
Хочу.
Интересно, что будет если заставить пройти ее через хаос агонии? Интересно, что будет, если отнять все, что она любила? Интересно, если судьба предаст ее, будет ли она слепо верить воле Высших?
Но она шарахнулась от меня, как от чумы, и я с легким выдохом разочарования сжала пустые пальцы.
Отступила на шаг и повернулась к рыцарям.
— Запереть эйру в западном крыле. До прихода императора.
— Ты не смеешь! — задохнулась эйра от злости, но стража была быстрее.
Руки в темных доспехах легли на ее плечи с ледяным безразличием, удерживая от необдуманных действий. На их лицах не было ни тени сомнения. Лишь заученное безукоризненное следование моей воле.
Больше я не собиралась тратить на нее время.
Это проблема Джаркейна. Пусть разбирается с ней, как хочет.
Я развернулась к дверям, намереваясь уйти, но тут створки с грохотом распахнулись.
Первым, как всегда, я увидела его глаза. Золотые, затянутые дымкой напряжения и какого-то внутреннего шума, который всегда гудел в нем после долгого пребывания в Пучинах. Но этот шум смолк в ту же долю секунды, когда его взгляд нашел меня. В зрачках вспыхнул и прорвался наружу тот самый огонь — безумный и всепоглощающий — темная энергия, кипящая, как лава в жерле вулкана.
Одним шагом он преодолел разделявшее нас расстояние и рывком прижал меня к себе.
— Скучал, — слово вырвалось у него из груди низким, хриплым вибрато, и его губы нашли мои.
Я ответила укусом. Резким, с металлическим вкусом крови на языке. Это был не поцелуй, а клеймо, наш своеобразный способ сказать «здравствуй».
— Сначала разберись со своей истинной, — выдохнула я ему в губы, пытаясь оттолкнуть.
Но он лишь крепче прижимал меня к себе, сдавливая до сладкой боли. Его глаза полыхали восторгом, а на губах играла усмешка.
— Не злись, дикарка. Уже разобрался.
Не отпуская, он развернул меня к залу. К посеревшим лицам предобморочных придворных. К бледной, онемевшей Генриетте. Его взгляд скользнул по ней без интереса, как по мебели.
Затем он вытянул правую руку и резко рванул рукав, грубая ткань лопнула по шву.
И все увидели.
Вместо метки — священного символа Высших — была грубая, уродливая бляшка плоти. Глубокий, багрово-черный ожог, кривой и рваный. След был свежий, мясистый, чудовищный в своем самоувечье.
И Джаркейн не скрывал его. Он выставлял напоказ.
Вот что я думаю о вашей судьбе. Вот что я делаю с вашими святынями.
Мир взорвался тишиной. В которой никто. Никто не смел даже сглотнуть или моргнуть.
Высшие… Какой же демон выжигает метку истинности?
Ответ висел в воздухе, пахнущий гарью и его кровью: тот, чья истинность — не приговор, а выбор. И он уже сделан.
Я вскинула к нему голову, и наши взгляды встретились. В его глазах бушевало темное и ликующее удовлетворение. Смотри. Это для тебя.
Он медленно склонился ко мне снова, давая последний шанс отстраниться, сыграть в приличие, убежать.
Вместо этого я повернулась в его руках, встала на цыпочки и, вцепившись пальцами в его запачканные пылью Пучины волосы, втянула в поцелуй, глубокий и влажный, на глазах у всей империи, у его брошенной судьбы.
Это был не ответ. Это было соучастие. Соучастие в кощунстве. В плевке в лицо небесам. В нашем общем, добровольном падении.
Мой. Безумный, ужасный, мой.
