В комнате было так холодно, что больно было дышать. По каменной кладке от окна паутиной тянулся узор инея.

Я поднялась с постели, крепко сжимая зубы, чтобы они не стучали.

Слуги всегда выполняли все мои приказы из-под палки. Но теперь, когда приезжал Айстанэр, они окончательно перестали слушаться. Будто сама тень мужа, ещё не появившись в замке, уже отменила моё жалкое подобие власти.

Кутаясь в мех, я подошла к камину и открыла заслонку. На меня пахнуло запахом пепла и ледяной сырости. За ночь все прогорело. С детства на Соревале меня учили многому: языкам трав, предсказанию погоды по звёзд, древним языкам демонов и Высших, но не этому — не выживанию в каменном гробу. Пришлось учиться самой.

Я набросала внутрь щепок, разожгла огонь, и по телу прошла судорожная, неконтролируемая дрожь — не от холода, а от притока тепла. Я продрогла до самых костей, и теперь тепло почти обжигало.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату вошла дородная и высокая северянка — Лэра, моя служанка. Бросив на меня косой взгляд — взгляд, в котором не было ни страха, ни даже презрения, а лишь глубокая, укоренившаяся досада на моё существование, — она с грохотом поставила его на стол.

— Не глядите на меня так, эйра. Ночью все дрова перетащили в главную спальню и столовую. Сами же приказали.

Верно. Приказала.

Приказала позаботиться о том, чтобы в покоях мужа были дрова на растопку камина. И чтобы дворовые следили за тем, чтобы в столовой было тепло. Я думала о нём. О его комфорте. О том, чтобы хоть в этом быть безупречной.

А Лэра и другие выполнили приказ буквально.

Я сжала зубы, чувствуя, как холодный комок стыда и ярости подкатывает к горлу. Я в который раз ударялась головой об стену северного упрямства и неприязни ко мне — колдунье с Соревалы.

— Принеси мне теплое платье.

— Я уже принесла. Вон же оно, — Лэра кивнула на заледеневшее платье раскинутое на стуле.

Я сжала кулаки под меховой накидкой, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Вчера она принесла его мокрым, наверняка, прямо из сушильни, где протекает крыша. Я специально повесила платье ближе к камину, надеясь, что за ночь оно высохнет. Но все получилось не так.

— За ночь оно заледенело, — у меня было чувство, словно я разговариваю с ребенком или умалишенным.

Каждый раз. Каждый раз я объясняла очевидные вещи, надеясь добиться к себе человеческого отношения. Иногда я не понимала, почему все еще не оставила эти тщетные попытки.

— По приказу эйра Ванрейса, ваша одежда должна сушиться отдельно от общей, — она говорила с тупой непробиваемостью. — Сушильная — единственное разрешенное место. Ежели там ваша одежда не сохнет, велите дворовым разобраться. Но вы не приказывали.

Мои губы дрогнули в усталой усмешке.

Не приказывала, как же. Приказывала тысячу раз, но снова и снова получала отговорки: «В покоях эйра Ванрейса дует, надо починить», «На кухне печь стала чадить, все мастера теперь там заняты», «В псарне дверь сломалась, собаки мерзнут».

Даже благоустройство собак было важнее меня.

Я поднялась, вскидывая подбородок.

— Лэра, — мой голос прозвучал твердо и холодно.

Пять лет. Они пытались сломить меня пять лет. Постоянно испытывали мою веру в пророчество Высших. Но пусть знают, сколько бы они не пытались, у них не выйдет.

— Что-то еще эйра? — она смотрела на меня почти с вызовом. На грани допустимого.

— Мне проверить, как дела у твоих детей? — спросила я, разглядывая её с прищуром.— Зима в этом году долгая. А та таинственная хворь, что ходит по городу... Слышала, она цепляется к слабым.

Наконец, на ее грубом лице промелькнули эмоции — толика страха и ледяной огонь ненависти. Она поджала губы.

— Я принесу платье.

Дверь за ней с грохотом захлопнулась.

С тяжелым вздохом, я снова присела на корточки и подбросила дрова в камин.

Мне не нравилось быть такой. Злодейкой-колдуньей, которая угрожает жизни ни в чем неповинных детей. Но это был единственный способ сделать мою жизнь в замке хоть немного сносным.

Только вот ирония была в том, что никаких особых сил у меня не было. Карточный домик страха был построен на неизвестности и слухах о моем роде. Это было единственное мое оружие.

Я использовала его мудро — лишь тогда, когда чаша переполнялась, когда грань между унижением и невыносимым унижением была бы вот-вот стерта. Как сейчас.

Но за это придется заплатить. История о том, как колдунья намекнула на смерть детей Лэры, обойдёт кухни и караульные помещения, обрастая новыми леденящими подробностями. А может и в хвори обвинят меня. Хотя именно я не спала ночами, варя целебные отвары для горожан.

«И все ради сухого платья, — подумала я с горькой усмешкой. — Ради права не дрожать на встрече с мужем, который и так смотрит на меня, как на грязь. Какая прекрасная, достойная битва».

***

Я редко покидала стены замка. И теперь, стоя на подвесном мосту, вцепившись в обледеневший парапет и вглядываясь в серое небо, я кожей чувствовала порывы могучего ветра. Он приносил с собой колючую свежесть далёких ледников и свободы. Заставлял слезиться глаза и будто требовал: «Отвернись. Не смотри».

Но как я могла отвернуться, когда за этими громадами облаков, где-то уже совсем близко летел он?

Позади, у ворот, толпились другие обитатели замка. Конюхи, дворовые, служанки в тонких платках, стражники, ненадолго оставившие пост. Ветер рвал с их губ клубы пара, смешивая их в одно безымянное, живое облако ожидания. И в этот миг — странный, хрупкий, обманчивый миг — между нами не было пропасти разницы происхождений. Все мы были трепещущими от восторга и предвкушения верующими, ожидающими сошествия с неба их личного бога.

Слухи уже неделю гуляли по замку, доносясь из каждого угла. Генерал возвращается с триумфом! Он одержал блистательную победу в Пучине, отбросив назад полчища монстров, подарив людям несколько месяцев покоя без набегов. Император лично наградил его за военные заслуги.

Ночами я пересказывала сама себе услышанные обрывки шепотков, представляя Айстанэра перед троном Владыки, воображая, как он одним ударом сносит целый легион монстров, ликуя вместе с ним, когда его чествовали воины.

Интересно, как выглядело его лицо в моменты триумфа и радости? Этого я никогда не могла представить.

— Грифоны! Я их вижу! Летят! — завопил кто-то, и я, встрепенувшись, тотчас же обратила глаза к небу.

Нервно колотившееся сердце замерло в предвкушении, а потом рванулось в груди, как пойманная птица. Я оперлась на парапет, привставая на носочки. Взгляд впивался в горизонт, выискивая знакомый, мощный силуэт.

И вот они появились. Сначала как чёрные запятые на бледном листе неба. Потом — как два громадных, величественных клина. Глухой, мерный гул их полёта донёсся до моста, заставив сгрудившихся слуг ахнуть.

Первым летел он. На своем белоснежном громадном грифоне. Я не видела его фигуру, но в самом силуэте, в стремительной, режущей облака линии его полёта читалась неукротимая сила. Власть. Присутствие, заполняющее собой пространство.

На губах невольно появилась широкая улыбка. А внутри все затрепетало.

Только вот…

Еще один мощный взмах белоснежных крыльев сократил расстояние между нами. Я увидела Айстанэра — его могучие плечи, темную броню, синий плащ, развивающийся за спиной, но его образ вдруг пошел перед глазами черными пятнами. Потому что перед ним, в его объятьях, сидела женщина.

Одной рукой он держал поводья, другой — её, защищая от порывов ветра. И его лицо…

Меня будто со всей силы ударили в грудь, и стало нечем дышать.

Его лицо было обращено к ней. Айстанэр склонил голову, его губы почти касались её виска, и он что-то шептал ей. Она улыбалась и ластилась к нему, точно котенок. А он… Он даже не пытался ее оттолкнуть.