Я определенно не буду рассказывать матери о Ноа и о том, как очаровательно он выглядел, мирно посапывая на моем диване, или как он появился на следующее утро с чистящими средствами, или как я поймала его изучающий взгляд своих пронзительно-голубых глаз, от которого мне хотелось растаять.

Если я хочу ужаснуть свою мать и отправить ее в преждевременную могилу прямо здесь, на этой горе, то это верный способ.

Кроме того, что бы он ни говорил той ночью, Ноа, очевидно, все еще не может забыть свою бывшую. Зачем еще напиваться до такой степени, чтобы вломиться в квартиру незнакомки? Его бывшая, наверное, какая-нибудь потрясающая модель, его школьная любовь, и завтра она одумается. Они снова сойдутся, и он забудет обо мне. Я буду всего лишь забавным анекдотом на их романтическом пути друг к другу, о котором они будут смеяться во время свадебных тостов.

Где же взять ингалятор, когда он так нужен? Я уже должна была знать, что не смогу угнаться за матерью даже в ее разминке.

— Я счастлива быть одна, мам.

Она не из тех стереотипных матерей, которые давят на дочь, требуя замужества и материнства, но она стереотипно любопытна и чрезмерно озабочена моей личной жизнью. Я была на достаточном количестве свиданий с мужчинами — пусть и поддельных — чтобы знать, чего я не упускаю.

Наконец, мама прекращает свой безжалостный шаг и берет меня за руку, и мои колени почти подкашиваются. Может, если я лягу на землю и откажусь вставать, она будет вынуждена нести меня последнюю милю.

— Я просто не хочу, чтобы ты сдерживала себя из-за страха, дорогая. Не позволяй страху помешать тебе жить той жизнью, которую ты хочешь. Иногда то, что мы хотим, находится прямо за пределами досягаемости, и все, что нам нужно, это сделать шаг и схватить это.

Она хватает воздух кулаком. Демонстрирует, как я должна хватать мужчину за яйца, видимо.

Для мамы и Хейзел это, возможно, правда. Они обе сделали решительный шаг — Хейзел уволилась с корпоративной работы, чтобы стать художницей; мама вышла на пенсию, чтобы путешествовать по миру, — но я уже годами пытаюсь сделать свое искусство основной работой и ни на шаг не приблизилась к цели.

Каждый мой шаг веры — поступление в художественную школу, начало подработки, откровенность с парнями о моих самых темных фантазиях — никогда не оборачивался в мою пользу. Я перестала предлагать свое сердце вселенной, чтобы оно не возвращалось ко мне разбитым.

— Спасибо, мам. — Я делаю несколько огромных глотков воздуха. — Можем закончить этот разговор, когда вернемся к машине? Мне трудно говорить и ходить одновременно.

Мама отпускает мою руку, ведет обратно к машине и полностью игнорирует мою просьбу.

— Ты все еще рисуешь?

Я напрягаюсь. Мое искусство было источником неловкости для моих родителей с детства, когда я любила рисовать монстров и существ из романов ужасов и темного фэнтези, которые я любила читать и которые, как назло, пугали до смерти моих учителей и одноклассников. Теперь я предпочитаю рисовать персонажей из любовных романов, которые восстанавливают мою веру в мужчин. По крайней мере, в вымышленных. А сцены не для работы особенно интересны, и ни при каких обстоятельствах моя мать не должна о них знать.

— Ага, все еще рисую.

— Надеюсь, ты делишься своим искусством, Саммер. Ведь для этого и нужно искусство. Делиться им с миром⁠…

Возглас благословенно отвлекает маму от ее монолога. Впереди нас мужчина с яркой улыбкой и загорелой кожей энергично машет над головой. Когда он снова кричит, я понимаю, что он выкрикивает ее имя.

— Кто это? Он тебя знает?

Проходит мгновение тишины, в течение которого щеки моей матери розовеют. Она драматично вздыхает, прежде чем выпалить:

— Я нашла любовь в объятиях молодого человека.

— Насколько молодого? — Когда она не отвечает, я морщусь. С такого расстояния я не могу определить, пятьдесят ему или двадцать. — Он моего возраста?

— Конечно нет.

Я чуть не давлюсь воздухом.

— Он моложе?

— Конечно нет! — Ее глаза вылезают из орбит, прежде чем она закусывает губу. — Он на пять лет моложе меня.

— Мам, это даже не считается возрастной разницей в любовном романе.

Когда он приближается, мама понижает голос и сжимает мои руки.

— Я пригласила его, потому что хотела вас познакомить. Он должен был встретить нас на парковке, но…

— Анджела! — Молодой бойфренд матери бежит к ней навстречу, спортивная одежда облегает его мускулы так, словно он практически живет в спортзале. Его лучезарная улыбка не сходит с губ, и он берет ее лицо в ладони, целует, а затем целует в каждую щеку.

Он сияет, глядя на меня, и мама откровенно краснеет от такого проявления чувств, но она тоже улыбается. Я не помню, когда она в последний раз была в таком восторге от кого-либо.

— Приятно наконец познакомиться, Саммер! — Он так энергично пожимает мне руку, что мой локоть хрустит. Я почти готова прикрыться от бликов его неестественно белых зубов. — Я так много о тебе слышал. В основном хорошее.

Он подмигивает, и они оба разражаются смехом. Мама дает ему шутливый шлепок, он уже нравится мне. Любой мужчина, способный заставить мою маму так улыбаться и краснеть, заслуживает серьезных очков в свою пользу.

— Приятно познакомиться.

— Саммер, это Адам. Он⁠…

— Ее новая игрушка-мальчик, — заканчивает он с дьявольской усмешкой.

Мама ахает, я стону, и мы проходим последнюю милю обратно к машине, пока Адам рассказывает мне всю свою биографию и резюме. Вырос на Лонг-Айленде, хотя по акценту этого не скажешь (еще как скажешь), разбогател на недвижимости, чуть не умер от сердечного приступа в сорок, и через неделю после выписки из больницы впервые за двадцать лет пошел в спортзал. Они познакомились, когда катались на каноэ в Исландии — оба перебивают друг друга и заканчивают предложения друг за друга, рассказывая эту историю вместе — и это похоже на начало любовного романа. А может, они уже дошли до «жили они долго и счастливо».

Когда Адам спрашивает меня о себе, мой рот открывается, но слова не выходят. Что, черт возьми, я могу рассказать новому бойфренду матери, что было бы столь же интересно, как катание на каноэ в Исландии?

— У меня... есть ежик.

— О, правда? Кажется, я никогда не встречал человека, у которого был бы ежик в качестве домашнего питомца.

— Как поживает Колючка? — спрашивает мама.

— Колючка? — Адам приподнимает забавно удивленную бровь. — Отличное имя.

— Он все еще спит большую часть времени, очень любит есть и гадить — особенно гадить — и его любимое хобби — бегать в колесе в два часа ночи. Так что он живет своей лучшей жизнью.

Мама визжит и хлопает в ладоши, когда я достаю телефон, чтобы показать ей фотографии. Колючка — ее внук.

— Он такой милый!

Она пролистывает фотографии в альбоме, который я создала специально для хранения снимков Колючки, они оба умиляются и смеются с каждым новым снимком.

Моя шестидесятитрехлетняя мать, возможно, снова нашла любовь. Я рада за нее, правда. Но я не могу не испытывать укол ревности от того, что мама влюблялась по крайней мере дважды в своей жизни — сначала в моего отца, а теперь в Адама — в то время как я не влюблялась ни разу и остаюсь вечно одинокой.

Мама возвращает мне телефон, и прежде чем мы доходим до машины на огромной парковке, Адам спрашивает:

— Итак, Саммер, как у тебя с личной жизнью?

Я вздыхаю.

Мои ноги настолько ослабли, что я поднимаюсь по лестнице к своей квартире, согнувшись колесом. Почему здесь, черт возьми, так много ступенек? Какой придурок-архитектор подумал, что это хорошая идея?

Когда я наконец добираюсь до площадки и поворачиваю к своей квартире, я замираю. Кто-то застыл в открытом коридоре. Конкретно, у моей двери. Более того, опирается на нее. Этим кем-то оказывается очень высокий, очень внушительного вида мужчина.

Как только он замечает меня, он отталкивается от двери и машет над головой с ухмылкой. Вздох облегчения вырывается из моих легких, когда черты Ноа наконец проясняются.