Андрей тихо, невесело рассмеялся. Звук получился хриплым, царапающим слух.

— Денег… — он покачал головой, глядя на неё с каким-то странным, почти жалостливым выражением. — Ты всё ещё думаешь, что мир крутится вокруг денег и успеха. Ты сидишь в своей красивой мансарде, рисуешь свои красивые картинки, пьешь дорогой кофе и думаешь, что откупила свою совесть.

Он сделал шаг к ней. Лера рефлекторно отступила назад, но он не собирался причинять ей физическую боль. Его оружие было другим.

— Я не хочу твоих денег, Лера. Я хочу, чтобы ты перестала врать. Себе. И ему.

— Я не вру! — крикнула она, перекрикивая шум ветра. — Я рассказала ему про Катю! Я рассказала, что она утонула, пока я отвернулась!

— Отвернулась! — Андрей вдруг резко повысил голос, и в его глазах вспыхнула настоящая, дикая ярость. — Какая удобная версия, да? Девочка отвернулась порисовать, а сестренка случайно оступилась и утонула. Трагедия. Сочувствие. Никакой вины, кроме мифической «вины выжившего».

Он подошел вплотную. От него пахло табаком и перегаром, и этот запах мгновенно перенес Леру на пятнадцать лет назад, на тот самый жаркий, душный берег.

— Расскажи ему, как было на самом деле, Лера. Расскажи своему святому мужу, почему мы оба молчали пятнадцать лет. Расскажи, почему я спился и потерял семью, а ты стала звездой.

— Замолчи, — прошептала Лера, чувствуя, как по щекам текут ледяные слезы. — Пожалуйста, не надо…

— Катя не оступилась! — голос Андрея сорвался на крик, эхом отразившийся от бетонных стен. — Она поскользнулась на илистом камне! И она не умела плавать, ты же знаешь! Я был в воде, по пояс. Она схватила меня за руку. Я держал её, Лера! Я держал её изо всех сил!

Лера зажмурилась, закрывая уши ладонями, но его голос пробивался сквозь ветер, вбиваясь прямо в мозг.

— Но я был пьян! Мы украли у твоего отца бутылку портвейна, помнишь? У меня скользили пальцы. Она кричала, она захлебывалась. И я… я испугался. Я понял, что она утянет меня за собой. И я разжал пальцы, Лера. Я отпустил её.

Лера беззвучно открыла рот, хватая воздух, которого не было.

— А ты стояла на берегу, — Андрей смотрел на неё с ненавистью и болью. — Ты всё видела. Ты видела, как она уходит под воду. Ты видела, как я вылез на берег, трясясь от страха. И что ты сделала? Ты закричала? Ты позвала на помощь? Нет. Потому что если бы кто-то узнал, что мы пили, что мы пошли на реку, твой отец убил бы нас обоих. Ты подошла ко мне, схватила за шиворот и сказала: «Мы ничего не видели. Она ушла одна. Мы её не видели».

— Я была ребенком… — всхлипнула Лера, падая на колени прямо на грязный, промасленный асфальт. — Я была напугана до смерти…

— Ты была трусихой, которая спасла свою шкуру ценой жизни сестры! — выплюнул Андрей. — И заставила меня стать соучастником. Пятнадцать лет, Лера. Пятнадцать лет я вижу её лицо во сне. А ты? Ты просто вычеркнула меня из жизни, уехала в Питер и стала делать вид, что ты жертва обстоятельств. Я хочу, чтобы твой идеальный муж узнал, какая ты на самом деле. Чтобы он посмотрел на тебя так, как я смотрю в зеркало каждое утро.

Марк бежал.

Он бросил машину у первых же ворот, даже не заглушив двигатель, и теперь несся по лабиринту ржавых контейнеров, ориентируясь на синюю точку в приложении на экране телефона. Его легкие горели от ледяного ветра, а в висках стучала кровь.

Хирургическое хладнокровие, которое обычно спасало его в критических ситуациях, сейчас отказывало. Вместо холодного анализа в голове билась только одна, пульсирующая мысль: ей угрожают. Ей больно. Я должен успеть.

Он услышал крики ещё до того, как увидел их. Мужской голос, полный ярости, и женский всхлип, от которого у Марка похолодело внутри.

Он выскочил из-за угла бетонного бункера и замер.

Лера стояла на коленях на грязном асфальте, обхватив голову руками. Над ней нависал Андрей. Он не бил её, не касался её, но сама его поза, его давящая аура заставляли Марка видеть в нем угрозу.

— Отойди от неё, — голос Марка прозвучал тихо, но в нем было столько стали и смертельной угрозы, что Андрей вздрогнул и резко обернулся.

Лера подняла голову. Её лицо было мокрым от слез и грязи, глаза — широко раскрытыми, полными абсолютного, животного ужаса. Но этот ужас был направлен не на Андрея. Он был направлен на Марка.

— Марк… — выдохнула она, пытаясь подняться, но ноги подкосились, и она снова осела на асфальт. — Уходи. Пожалуйста, уходи отсюда.

Марк не слушал. Он сделал три широких шага, встав между Лерой и Андреем, заслоняя её своей спиной. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки.

— Я не знаю, кто вы такой и что вам нужно, — произнес Марк, глядя на Андрея тяжелым, немигающим взглядом. — Но если вы еще раз посмеете приблизиться к моей жене, я забуду о клятве Гиппократа и разорву вас на части. Уходите.

Андрей посмотрел на Марка, потом на Леру, прячущуюся за его широкой спиной. И вдруг он улыбнулся. Той самой страшной, сломленной улыбкой.

— Спросите её, доктор, — тихо сказал Андрей. — Спросите свою жену, почему она не закричала, когда её сестра тонула. Спросите, почему она заставила меня отпустить её руку.

Воздух вокруг словно вымерз. Ветер продолжал гудеть в контейнерах, но Марк перестал его слышать.

Он медленно обернулся.

Лера смотрела на него снизу вверх. В её глазах не было облегчения от того, что он пришел. В них было только отчаяние человека, которого только что раздели догола и выставили на всеобщее обозрение.

— Лера… — голос Марка дрогнул. Впервые за всю его жизнь. — Что он несет?

Она открыла рот, но не издала ни звука. Она видела его лицо. Видела, как рушится та самая идеальная, светлая картина мира, которую он так старательно выстраивал вокруг неё. Он верил, что она жертва трагедии. Он верил, что она свет.

Андрей был прав. Она не могла позволить ему узнать это от чужого человека. Она должна была убить его веру сама.

— Он не врет, Марк, — её голос был тихим, мертвым шепотом, который ударил громче любого крика. — Катя поскользнулась. Андрей держал её. Но он был пьян, и он испугался. Он разжал пальцы. А я… я стояла на берегу. Я всё видела.

Марк смотрел на неё, и его аналитический ум, привыкший складывать факты, отказывался принимать эту реальность.

— Ты была в шоке, — хрипло сказал он, делая шаг к ней, протягивая руку. — Ты была ребенком, Лера. Ты не могла…

— Я не закричала! — она отшатнулась от его руки, словно его прикосновение обжигало. — Я могла побежать за взрослыми! Могла кричать! Но я испугалась отца. Испугалась ремня. Испугалась, что мне запретят рисовать и гулять. Я подошла к Андрею, когда Катя уже ушла под воду… и сказала ему молчать. Я выбрала себя, Марк. Я выбрала свой страх. И моя сестра умерла, потому что я была трусливой, эгоистичной тварью.

Она замолчала, тяжело дыша, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Доволен? Теперь ты знаешь, кого ты пригрел в своей стерильной квартире. Теперь ты знаешь, почему я не могу спать без света и почему я боюсь воды. Я не жертва, Марк. Я убийца.

Тишина, повисшая между ними, была страшнее любого шторма.

Марк стоял неподвижно. Его рука, всё ещё протянутая к ней, медленно опустилась. В его темных глазах, обычно таких теплых и понимающих, сейчас плескался такой сложный, болезненный коктейль из шока, жалости и глубокого, непроглядного мрака, что Лере стало физически больно смотреть на него.

Он был хирургом. Он умел сшивать разорванные ткани, склеивать сломанные кости. Но он не знал, как сшить душу, которая гнила изнутри пятнадцать лет. И он не знал, как жить с женщиной, которая только что призналась в самом страшном грехе, который только можно было представить.

Андрей, стоявший в стороне, молча поднял воротник куртки. Его месть свершилась. Идеальная картинка была разбита. Он развернулся и пошел прочь, к воротам порта, оставив их вдвоем наедине с призраками, которые наконец-то вышли на свет.

Марк молча смотрел на Леру, которая сидела на грязном асфальте и ждала приговора. Ждала, что он развернется и уйдет. Что он скажет ей никогда больше не приближаться к нему.