— Понятно. — Его палец уходит от моих губ, чтобы нежно сжать подбородок. — Тамара, — говорит он, обращая свой ледяной взор на продавщицу, — по одному экземпляру каждой выставленной здесь вещи, подходящего размера, доставьте моей жене. Запишите на мой постоянный счет.

Краем глаза я вижу, как лицо продавщицы становится белее листа бумаги.

— Вашей... Ох! Понятия не имела. Мне ужасно жаль.

— Уверен, что жаль. Передайте мои сожаления вашему отцу. Весьма прискорбно наблюдать, как столь давнее и уважаемое заведение внезапно объявляет себя банкротом.

— Сэр, я... эм... я не понимаю.

— Вы довели мою жену до слез, Тамара. Завтра вы всё поймете.

Мой муж больше не удостаивает ее взглядом, а его рука перемещается с моего лица на поясницу.

— Идем. Они всё пришлют на дом.

Тишина, сопровождающая нас к двери, висит тяжелым грузом. Словно вес тех испепеляющих взглядов, которыми обе женщины наверняка провожают меня.

Спускаясь по каменным ступеням от магазина к тротуару, я спрашиваю:

— Что случится завтра?

— У твоей машины проблемы с тормозами. — Мы останавливаемся у его лимузина, и он открывает заднюю дверь, полностью игнорируя мой вопрос. — Тео отвезет тебя домой на моей.

— Хорошо. — Я сажусь внутрь роскошного автомобиля и, повернувшись, чтобы встретить его взгляд, повторяю: — Что случится завтра?

— Я уничтожу их бизнес.

У меня отвисает челюсть.

— Ты не можешь этого сделать. Это было простое недоразумение. Ты хоть представляешь, сколько людей могут потерять средства к существованию из-за этого магазина?

— Мне, черт возьми, плевать, и я могу делать всё, что захочу.

— Пожалуйста. Пожалуйста, не будь таким.

Он замирает, его взгляд находит мой и не отпускает.

— Я такой, какой есть, цветочек. И никогда не притворялся иным. По крайней мере, с тобой.

Дверь защелкивается с тихим щелчком. Мгновение спустя машина вливается в оживленный поток.

Нет. Он никогда не скрывал от меня, кто он.

Я откидываюсь на спинку сиденья из мягкой кожи и закрываю глаза, надеясь стряхнуть бушующий внутри вихрь чувств. Они давят на грудь. Тяжелыми камнями ложатся на дно желудка. Одни всё еще коренятся в стыде, которым наградила меня продавщица, так любезно вышвырнув из магазина. Другие отягощены сожалением и виной за то, что из-за моего неумения скрыть правду от мужа могут пострадать обычные работники. Он, очевидно, понял, что со мной случилось в том бутике, и готов обрушить на них свой гнев. Но есть и кое-что еще... То, в чем я не хочу признаваться даже себе.

Это... радость.

Не беззаботное счастье или ликование, а радость, рожденная моментом удовлетворения. Потому что он заступился за меня. Мой муж заявил, что уничтожит этот бизнес, а вместе с ним и привилегированную жизнь этой женщины. У меня нет ни малейших сомнений, что он на это способен и сделает именно так, как сказал. И мне это понравилось. Не сама часть с «уничтожением», конечно. А то, что он сделает это ради меня. Чтобы как-то отомстить за меня. Раньше за меня никогда никто не заступался. Никогда не было никого, на кого можно было бы опереться, чтобы восстановить справедливость.

Но пока я нежусь в тепле этого чувства, в мой разум вторгается образ того бедняги — донора. Адриано каким-то образом убедил его свести счеты с жизнью, чтобы мама получила его сердце. Одна мысль об этом вызывает тошноту. Отвращение. Только презренный человек мог такое задумать. И все же... Несмотря на знание, что он подстроил всё это исключительно для того, чтобы заставить меня подчиниться... Несмотря на полное осознание, что никаких чувств там не было, и лично я никак не была катализатором... Он вроде как сделал это для меня. Организовал смерть человека, чтобы спасти жизнь моей маме. Глубоко, глубоко внутри маленькая частичка моего сердца трепещет.

Господи.

Я качаю головой, пытаясь прогнать эти мысли о моем переменчивом муже. Вытравить чувства, которые он во мне пробуждает. Отрицать истину, потому что принять ее было бы ужасно. Немыслимо. Лицемерно.

Адриано Руффо совершенно плевать на чувства других людей и на то, как его поступки влияют на окружающих — на то, что я ценю превыше всего.

Без угрызений совести он переступал через настоящие трупы ради достижения своих целей — то, что я не могла себе даже вообразить.

Судя по тому, что я видела до сих пор, думаю, он не способен испытывать ни малейшей заботы ни о ком, кроме себя — ни о другом человеке, может, даже о собственном питомце.

Зная всё это...

Как я вообще могла влюбиться в такого мужчину?

Не могла.

Правда же?

Сверкающая крыша особняка показывается над верхушками деревьев, когда массивные кованые ворота распахиваются, открывая путь по широкой подъездной аллее, вымощенной брусчаткой, к величественному поместью на берегу океана. Я тянусь за сумочкой, но пальцы натыкаются на что-то другое, лежащее на мягком сиденье. Взглянув вниз, я обнаруживаю небольшую книгу в кожаном переплете поверх тонкого ноутбука. Видимо, Адриано забыл их, когда мы пересаживались из машины в машину.

Нерешительно я беру книгу, поворачивая ее в руках, чтобы рассмотреть обложку. Похоже на какой-то дневник. Странно. Я бы никогда не представила своего мужа ведущим рукописный дневник или ежедневник, учитывая, насколько современен и напичкан техникой его корпоративный офис.

И только я собираюсь положить ее обратно, как машину трясет, она с визгом останавливается, и книга выскальзывает у меня из рук.

— Черт.

Впереди, снаружи, раздается сердитый лай. Наверное, Таффи. Хотя раньше он никогда так себя не вел, когда я возвращалась домой. Я тянусь за упавшей книгой, которая приземлилась обложкой вниз на пол машины, раскрывшись. Надеюсь, грязь не попала внутрь. Я поднимаю ее, переворачиваю и стряхиваю пыль или что там могло на нее попасть.

Ага, я была права. Это ежедневник. Дни недели и даты напечатаны крупным красным шрифтом в верхних внешних углах. На страницах аккуратным, разборчивым почерком сделаны лаконичные, точные записи. Интересно. Даже почерк Адриано Руффо такой же застегнутый на все пуговицы, как и он сам.

Я уже стряхнула пыль, когда мой взгляд цепляется за две цифры, обозначающие даты. Слева написано: 18. В правом углу помечено: 21. Кажется, страницы не хватает. Я раздвигаю половинки ежедневника шире, и точно — вдоль корешка идет узкая, неровная полоска, словно страницу вырвали.

Суматоха снаружи достигает нового уровня. Лай Таффи переходит в громкое рычание, а Тео через приоткрытое окно кричит кому-то, чтобы убрали собаку с дороги.

Всё это едва доходит до моего сознания, мое внимание полностью приковано к ежедневнику в моих руках. К жирному, классическому шрифту. К красной, напечатанной цифре даты несколько месяцев назад. К высококачественной бумаге, которая под подушечками пальцев кажется чуть толще обычного листа. Которая поразительно напоминает плотные страницы в клетку, которыми я любовалась по дороге домой после вечеров в «Аннексе». С красными датами в углах. И с днем недели, изображенным снизу. Суббота. Всегда суббота. День, когда я встречалась со своим молчаливым гостем. Страницы, которые тоже были вырваны из ежедневника. Те, на которых были записки для меня.

Это просто странное совпадение. Чистый, легко читаемый курсив Руффо совсем не похож на неряшливые каракули в тех записках.

Я листаю ежедневник, игнорируя записи, сделанные аккуратным почерком, мои глаза прикованы только к датам в верхних углах. Несколько недель подряд страница выходного дня отсутствует. Мои пальцы дрожат, пока я лихорадочно перелистываю книгу в кожаном переплете. Пять пропущенных субботних страниц. Следующие две на месте. Та, что после, вырвана.

Последнее место с отсутствующей страницей заставляет меня замереть. Это не суббота. А страница накануне дня моей с Адриано свадьбы. На предыдущей странице аккуратная запись о повторном звонке кому-то по имени Хатчинсон в Лондоне, а на следующей — субботней — грубо нацарапанный цветок и название собора, где проходила наша церемония. Но ни одна из этих деталей мне не интересна. Ни одна из них сейчас не важна. Важны отсутствующие части.