— Кто? — реву я. — Кто, черт побери, пялился на мою жену? Опиши мне каждого ублюдка!

— Эм... ну... был парень в бабочке. Я видел, как он буквально пожирал ее глазами.

— Половина мужчин на церемонии была в бабочках, Бартоломью! Давай конкретику!

Он пожимает плечами.

— Простите, Адриано, но зрение уже не то. — Он на секунду задумывается, и тут его брови ползут вверх. — О, был один парень. Молодой, симпатичный. Казалось, он просто загипнотизирован видом вашей прекрасной Айрис. По-моему, он был в темном костюме. А еще один видный мужчина, лет тридцати пяти-сорока. Он тоже не мог оторвать глаз от вашей потрясающей невесты. Кажется, он сидел в четвертом ряду.

— Четвертый ряд, левая сторона? — огрызаюсь я. Там сидел Донато со своей семьей. Описание точно подходит племяннику Донато.

— Я уверен, что в четвертом. Или, может, в пятом? Стоп, он мог быть и в третьем. И, возможно, он был чуть моложе, чем я помню. Лет двадцати с небольшим, наверное. Я мог перепутать его с тем блондином, который стоял возле...

— Еще какие-нибудь «конкретные детали» есть? — перебиваю я. Челюсть ноет оттого, как сильно я стискиваю зубы, слушая бесполезные описания всех тех мужиков, что, оказывается, пускали слюни на мою жену.

— Не-а, простите. — Он ухмыляется. — О боже. Кажется, я вас расстроил. Я не ожидал, что вы приревнуете. Особенно после того, как вы уверяли меня в своем равнодушии к девушке и рассказывали об условиях вашего брака.

— Я не ревную. Но она моя жена. Уже из принципа я не должен терпеть, чтобы другие мужчины пялились на нее.

— Да, конечно. Понимаю. Но вы же не слепой. Должен согласиться, что ваша жена очень желанна. Вас может не интересовать ее личность, но разве вы не чувствуете физического влечения? Хотя бы слабого?

— Нет. Я никогда не позволяю плотским инстинктам брать надо мной верх.

— Правда? Это весьма похвально. А что насчет нее? Она как-то показывала, что вы ее привлекаете?

— Нет.

— Ты уверен?

Я стискиваю зубы.

За эти годы я встречал немало женщин, которые с радостью бросались к моим ногам. Демонстрировали свои тела. Пытались затащить меня в постель. Власть и деньги — мощные магниты, так что я хорошо знаком как с откровенными, так и с завуалированными техниками флирта прекрасного пола. Многообещающие взгляды. Якобы случайные прикосновения. Даже прямые предложения трахнуться. Я знаю, как выглядит женщина, когда она заинтересована во мне. Или в том, что я могу ей предложить. Но выражение глаз моей малышки Айрис, пока она слушала мой разговор об идиоте, который хотел сжечь себя в штаб-квартире, было полно абсолютного отвращения.

Не знаю, какой черт дернул меня закончить тот разговор при ней. Или вести себя с ней так, как я вел с самого начала. С Айрис я никогда не притворялся. Никогда не опирался на тщательно выстроенный фасад. Она всегда видела меня настоящего. И хотя порой я пытался смягчить углы, уберечь ее от самых гнилых моих черт, она видела меня насквозь. Как никто другой. Я мог бы поступить иначе. Заставить ее думать, что я благороднее, чем есть на самом деле. Оставить ей лучшее мнение о себе. Но не стал. Я хотел, чтобы она увидела того человека. Я хочу — нет, мне нужно, — чтобы моя малышка Айрис знала меня. Плохого. И подлого.

— Я абсолютно уверен, что мою малышку Айрис от меня тошнит.

Его лицо вытягивается.

— Печально. И как это сказывается на вашей повседневной жизни? Прошло уже больше недели со свадьбы.

— В основном мы не пересекаемся. Каждое утро Айрис ездит к матери. А когда она дома, то большую часть времени проводит на кухне, что-то варит или печет. Еще она привязалась к этому чертову псу и часто играет с ним во дворе. — Занятие, за которым я подглядываю из окна своего домашнего кабинета, словно какой-то маньяк. — Я работаю.

— О, она готовит для вас? Как мило.

— Не для меня, — ворчу я. — Она упомянула, что я не держу в доме продуктов, так что я велел экономке забить кладовую и холодильник под завязку. Теперь, думаю, Айрис переживает, что вся эта скоропортящаяся еда пропадет. Иначе какого черта она пахала бы у горячей плиты как сумасшедшая? Вчера она приготовила сальтимбокку алла романа, которую, не знай я правды, то поклялся бы, что привезли из какой-нибудь тратории на пьяцца Навона в Риме. А еще она сделала сицилийскую кассату с марципаном и засахаренной черникой, которая просто таяла во рту.

Глаза Барти расширяются до размера обеденных тарелок.

— Вы и правда ели ее стряпню?

Я пожимаю плечами.

— Она не любит выбрасывать еду. Вот я и скрепя сердце превратился в мусорный бак.

— Как это... заботливо с вашей стороны. Так вы хотя бы едите вместе?

— Не-а. Я уезжаю на работу до того, как она утром выходит из своих комнат, а когда возвращаюсь, она следит за тем, чтобы не оказаться ни в одной из общих зон. И все же она оставляет мне еду в красиво подписанных контейнерах в холодильнике, с моим именем на них. — Что-то сжимается у меня в груди. Моя жена считает меня одним из самых ужасных людей на свете, но все равно готовит для меня. Зачем она это делает?

— То есть вы вообще не проводите время вместе.

— Более или менее.

— А что в этом «менее»?

— Пока этот псих на свободе, ей небезопасно покидать поместье. Поэтому когда она едет в город, я еду за ней.

— Я думал, у вас и так приставлена к ней охрана, еще до свадьбы. Что-то изменилось?

— Нет. По-прежнему пара групп по четыре человека всегда ее прикрывают.

— Угу. — Док вытаскивает ручку из стаканчика на столе и начинает постукивать ею по подбородку. — Неужели восемь вооруженных и профессионально обученных мужчин недостаточно?

— Девять. Ее водитель — бывший спецназовец. — Этот чертов стук начинает действовать на нервы. — К тому же я предпочитаю действовать наверняка. Будет не очень хорошо, если моя вторая жена тоже окажется мертвой.

— Да, конечно. Итак, если взрыв в церкви был актом саботажа, как думаете, это мог быть ваш рифмоплет?

— Возможно. Трудно понять его мотивы. Чем больше я думаю о его побуждениях, тем меньше все это имеет смысла. Долгое время он фокусировался на моем бизнесе. Это заставило меня думать, что это конкурент, может, кто-то с личными счетами. Но потом случилась история с номерными знаками, и вмешался другой синдикат. Так что я решил, что это кто-то из враждующей криминальной семьи. Какой-нибудь ублюдок пытается подставить русских, чтобы они напали на один из моих грузов, и разжечь войну между коза ностра и братвой. Вот только... этот чертов рифмоплет вскоре переключился на угрозы Айрис. Что снова не дало мне ни малейшего понятия, кто он и чего хочет.

— Что ж, понимаю, почему вы считаете нужным проявлять бдительность, вплоть до слежки за собственной женой. Но вы не думали о том, чтобы просто сопровождать ее, когда она куда-то едет? Это дало бы вам шанс... не знаю... может, поговорить.

— Я не хочу с ней разговаривать.

— Почему?

Потому что не могу перестать смотреть на ее губы. Или забыть, какими они были на ощупь. Ее вкус. Как ее тело дрожало от моих прикосновений. Мягкость ее кожи. Я едва удержался, чтобы не сожрать ее прямо там, на кухонном столе, в то самое первое утро дома. И все потому что мы... разговаривали.

Месяцы... Месяцы наедине с ней в той комнате «Аннекса», когда я слушал ее мелодичный голос, узнавал ее и ее самые сокровенные тайны, подпадая все глубже и глубже под ее чары. Месяцы медленного погружения в одержимость, когда она трансформировалась и расцветала во что-то иное. Месяцы, когда она была прямо там, на расстоянии вытянутой руки, но к ней было запрещено прикасаться. Потому что я дал обещание.

Отрицание — мощная штука. Не только в плане тренировки самоконтроля, но и как отказ признать правду. Все это время я рационализировал происходящее. Убеждал себя, что искал ее, жаждал ее близости исключительно для того, чтобы унять боль. Ложь. Отговорка, чтобы уберечь свое сердце. Ту ранее игнорируемую мышцу, годную лишь для перекачивания крови. Теперь оно бьется ради нее. Не то чтобы я мог сказать это вслух. Не то чтобы я мог когда-нибудь дать ей знать. Или кому-либо еще, если на то пошло. Я едва могу признаться в этом самому себе.