Я вскакиваю в постели, задыхаясь от нехватки воздуха. Пижама липнет к мокрому от пота телу, словно в меня плеснули ведром ледяной воды. Глотаю воздух. Легкие словно сжимаются внутри груди.

Стягиваю скомканное одеяло в ногах, кутаюсь в него, прижимая к подбородку.

— Просто сон, — бормочу я, сидя на краю матраса и раскачиваясь взад-вперед. — Это был просто сон.

Мне не впервые снятся кошмары. Но никогда еще сон не был таким странным и извращенным.

— Господи. — Качаю головой, внутри все еще крутит, тошнит.

Дрожащей рукой тянусь за телефоном на тумбочке.

Пять утра.

Выкарабкиваюсь из кровати и, все еще кутаясь в одеяло, иду через комнату в ванную.

Эта спальня, которая, видимо, теперь моя, раз в десять больше нашей с мамой квартиры. Это даже не комната, а огромный, роскошно обставленный люкс. Здесь есть сама спальня, отдельная зона для отдыха и огромная гардеробная, где все мои аккуратно сложенные вещи занимают жалкие три полки. Если бы я запихнула туда всю одежду, что у меня была в жизни, не заполнила бы и четверти пространства.

Босые ступни ступают на теплый кафель, когда я вхожу в самую красивую ванную, что когда-либо видела. Чистый белый мрамор и теплые золотые акценты, отражающие поверхности с нежной, подчеркнуто женственной отделкой. Мягкая встроенная подсветка. Роскошные фактуры. Умиротворяющая атмосфера спа.

Снимаю пижаму и захожу в просторную душевую без поддона, отгороженную стеклом. Обжигающие струи бьют в спину из круглого тропического душа сверху. Кожа согревается, но внутри я все еще замерзшая, пока сквозь запотевшее стекло разглядываю эту роскошь.

Вчера вечером, когда зашла смыть пыль и грязь, я не особо обращала на это внимание — слишком была потрясена тем, что случилось в соборе. Пока я мылась, кто-то принес сумочку и телефон, оставленные в комнате невесты, и положил на тумбочку. Потом я час успокаивала маму, уверяя, что со мной все в порядке, а затем проверила, как Эвелин и Рина.

А после этого сидела на краю кровати. Ждала.

Если не считать Одетту, одну из горничных, принесшую кувшин лимонада, больше никто не заходил. Не явился ни один громила, чтобы утащить меня в какой-нибудь темный, сырой подвал (такая мысль мелькала). И не пришел Руффо.

Не знаю, почему ждала его. Может, просто потому что он сказал, что придет? Не то чтобы это была настоящая брачная ночь. Наша сделка закрыта. Он получил, чего хотел. Теперь я его законная жена, и меня нельзя принудить свидетельствовать против него. Да я бы и сама никогда не стала.

И что это значит для нас? Теперь я перейду в разряд незначительных? Еще одна вещь, которую он получил и может выбросить, когда истечет моя полезность? Наше общение будет сводиться к совместному посещению собраний Семьи? Приходить как супруги, а вести себя как чужие? Даже не касаться, едва смотреть друг на друга? Как Руффо поступал с первой женой?

Я должна была бы испытывать облегчение. Желать чего-то от такого мужчины, который угрожает вырвать новое, бьющееся сердце из груди моей мамы, было бы ужасно. Неправильно. Так, так неправильно.

Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к стеклу, пока струи продолжают бить в спину. Так блаженно тепло. Почти так же тепло, как я чувствовала себя, когда мой молчаливый гость поцеловал меня, подарив наш первый и единственный поцелуй в тот последний, непредсказуемый вечер. Почти так же тепло, как в защитных объятиях Руффо, когда он выносил меня из задымленного собора.

Как может быть, что двое мужчин, у которых нет ничего общего, вызывают во мне абсолютно одинаковые чувства?

— Ау? — зову я в просторном фойе.

Вообще-то, с высоченными потолками, большими окнами, обрамляющими парадный вход, и множеством растений в больших беленых терракотовых горшках, это пространство больше похоже на зимний сад. Оно разделяет два крыла дома и ведет к центральной гостиной, столовой, кухне и еще паре зон.

Крадучись пересекаю этот крытый рай, направляясь туда, где, надеюсь, находится кухня. Шнырять по дому Руффо в такую неурочную пору — не самая мудрая идея, но я умираю с голоду, раз пропустила ужин. Проходя через открытое пространство гостиной и столовой, боковым зрением замечаю мужчин, патрулирующих территорию за панорамными окнами. У каждого за спиной автомат.

Кухня — часть этого объединенного пространства, но немного в стороне. Огромные окна выходят на патио на заднем дворе и на панораму океана. Горизонт залит теплыми синими, розовыми и желтыми тонами, а свет восходящего солнца мерцает на поверхности воды. Эти теплые лучи льются в дом, освещая сияющий белый мрамор кухонного острова, белые шкафы и блестящую бытовую технику из нержавеющей стали. Кухня огромная и оборудована по высшему разряду. Мечта, воплощенная в жизнь для такой любительницы готовки, как я.

Хотя на мой зов никто не ответил, я стараюсь быть как можно тише, пока тянусь к вазе с фруктами на столешнице. Пара апельсинов подойдет. Желудок громко протестует, но я не хочу рисковать и будить Руффо, затевая готовку. Тянусь к фруктам, как вдруг позади раздается тихий скулеж, и я замираю.

Медленно поворачиваюсь и вижу огромного черного пса, сидящего на расстоянии вытянутой руки от меня.

— Эм... Привет, — шепчу я, стараясь не делать резких движений. Почему мне никто не сказал про собаку?

Он снова скулит, облизывает нос и губы, широко зевает с тихим писком. Затем, вильнув всем телом, одаривает меня глуповатой собачьей улыбкой, вывалив розовый язык. Осторожно протягиваю к нему руку ладонью вниз, позволяя самому решить, когда подойти. Но пес тут же лижет тыльную сторону моей ладони и снова улыбается, вставая и бешено виляя купированным хвостом.

— Ого, да ты еще совсем щенок, — шепчу я, замечая его юношеские пропорции и неуклюжие лапы, которые кажутся слишком большими для его ног. — Хочешь, чтобы тебя погладили? — Приседаю, провожу ладонями вверх-вниз по его шее. — Такой хороший мальчик наверняка заслужил ласку, как думаешь?

Теплый влажный язык скользит по моей щеке. Раз. Два. Затем щенок тыкается головой в мою руку, в грудь, в шею.

— Ты меня сейчас уронишь, — вырывается у меня смешок. Пушистый малыш, должно быть, весит под семьдесят фунтов. — Тоже проголодался? Хочешь, посмотрю, нет ли тут для тебя чего-нибудь?

Шершавый язык лижет тыльную сторону моей руки, пока я встаю и начинаю шарить по шкафам в поисках собачьего корма.

— Полагаю, разделить со мной апельсин ты не хочешь, — говорю я, открывая огромный холодильник.

В моей семье никогда не было много денег. Нам всегда удавалось сводить концы с концами за счет бережливости, использования купонов и просто разумного подхода к тратам. Но как бы туго ни приходилось, четыре полки нашего маленького холодильника всегда были заставлены контейнерами с остатками (обычно того, что мама готовила на работе), заранее приготовленными блюдами вроде супа или соуса, или парой кусков домашнего пирога, который доставался мне по возвращении домой. Все, что там было, всегда было вкусно и приготовлено с нуля и с любовью. Папина любимая курица каччиаторе. Мамины обожаемые ньокки болоньезе. И паста карбонара для меня. Что бы там ни было, каждый раз, открывая холодильник, я испытывала это теплое чувство счастливого и безопасного дома. Доказательство того, что здесь живут, а не просто устраивают показуху.

Внутри холодильник Руффо практически пуст.

Яркий свет, льющийся из французских дверей, освещает безупречные — и почти полностью лишенные еды — стеклянные полки и выдвижные ящики. Содержимое этого унылого холодильника: прозрачный контейнер с логотипом престижного стейк-хауса, три маленькие стеклянные бутылки минералки и открытая бутылка вина. Судя по этикетке, это пятидесятилетний португальский портвейн. В прошлом месяце мы заказывали ящик для дона Спада, так что я узнаю наклейку аукционного дома на горлышке.

Бутылка спиртного стоимостью больше десяти штук, немного газированной воды и кусок недоеденного стейка. Вот и все. Вот и все, что есть в огромном холодильнике Руффо.