От этой информации у меня внутри все летит в свободном падении.

Эти сволочи мало того, что устроили мне засаду, так еще и самого Григоряна в курс дела ввели! Соображают, что делают вообще? На все готовы, лишь бы высосать из пальца какую-то новость.

А ведь еще недавно я никому нафиг не была нужна. Стоило засветиться в рекламе косметических салонов «Винклс», и пошло-поехало… Билборды с моим лицом по всему краю тому виной.

— Отстаньте от меня! — требую, отмахиваясь от протянутых диктофонов.

Еле умудряюсь отпихнуть настырного журналиста и прыгаю в свою ласточку.

Завожу мотор, включаю заднюю передачу. Журналисты спешат за машиной, как стая голодных волков. Камеры непрерывно щелкают.

Сдаю назад, и тут — о ужас! — чуть не врезаюсь своим уже далеко не новым седаном в чью-то дорогущую черную BMW. Водитель показывает мне средний палец и что-то орет, но слов не слышно за закрытыми стеклами.

Кое-как выезжаю с парковки и быстро уношусь прочь. В зеркале вижу, как журналисты машут руками, пытаясь привлечь мое внимание.

Притормаживаю через два квартала у какого-то магазина.

Достаю телефон, нахожу в интернете то самое интервью с Арамом.

Нажимаю на воспроизведение, и на экране появляется Григорян. Такое незнакомое и в то же время знакомое лицо. Семь лет назад он выглядел совсем по-другому. Повзрослел, заматерел, и, что самое вероятное, еще больше оскотинился. Но это определенно он — его черные глаза, четко очерченные скулы, упрямый подбородок.

Слушаю его голос, и мурашки бегут по коже. Он говорит что-то про бизнес, про планы, а потом ведущий вываливает на него информацию о моем интервью.

Выражение его лица меняется мгновенно. Брови сдвигаются к переносице, челюсти сжимаются.

Как же так вышло-то?

Я ведь в своем интервью ничего такого не сказала…

Подумаешь, помянула черта всуе, да мало ли сколько я свадеб посещала. И мало ли на свете подонков? Как они умудрились все раскопать?

Да и ладно бы просто раскопали, погудели и забыли, в конце концов что тут такого. Я не настолько известная личность, чтобы мне уделять столько внимания. А вот Арам Григорян — да… Точнее, его семейка.

И что, теперь получается, он знает о своем отцовстве? По крайней мере, подозревает?

Да ничего он не знает, все, что ему даже в теории может быть известно, — лишь догадки досужих журналистов.

Я ведь не хотела… Не хотела, чтобы это вот так всплыло!

Может, он не обратит на все это внимания? Его отец серьезный человек, бизнесмен, да и сам Арам вроде в бизнес ушел. Что ему какие-то сплетни? Поорут-поорут по телеграм-каналам да успокоятся.

В этот момент телефон в моей руке вибрирует от звонка, а номер-то какой…

Зеркальный: шесть-шесть-шесть-один-шесть-шесть-шесть.

Сердце проваливается в пятки.

Ничего хорошего я от этого номера не жду, но за каким-то чертом все же беру трубку.

Из динамика на меня льется возмущенный голос, который даже не узнаю — он хриплый от злости. Но отчего-то сразу понимаю, кому он принадлежит:

— Лиза, это что за выебоны на всю страну? Ты охренела меня подонком при всех клеймить?

Ну все… Понеслось…

Как же быстро он выяснил мой номер, я ведь сменила его давно. Наверное, у таких людей свои способы. Деньги решают все.

— Здравствуй, Арам, как поживаешь, Арам… — Нарочно делаю голос сладким. — Спасибо, что позвонил первый раз за семь лет, Арам. Но, право, не стоило так утруждаться…

В трубке слышится тяжелое дыхание, а потом его угрожающий тон:

— Я тебе язык в узел завяжу, если еще хоть слово мне скажешь в таком ключе, поняла?

А вот тут, батенька, окститесь, ни хрена вы мне не завяжете. Хотя бы потому, что находитесь от меня за сотни километров, и слава богу, что так.

— Зачем ты это сделала? — продолжает Арам.

Пытаюсь оправдаться:

— Я ничего не делала, просто дала неудачное интервью, журналист меня подловил на слове. Но я не хотела, чтобы так…

— Кому ты звездишь? — перебивает он ледяным голосом. — Не хотела она… Ты специально так все выставила, да? Хочешь попиариться за мой счет?

Его обвинения настолько абсурдны, что мне хочется смеяться в голос. Или рыдать. Или лучше и то и другое одновременно.

— Не льсти себе, Арам, — выдаю с презрением. — Я никогда не стала бы этого делать. И да, не хотела бы такого отца для своего ребенка.

Но он не слушает меня, давит как паровой каток:

— Будь это мой ребенок, сразу бы сказала, когда я к тебе приезжал и спрашивал. Что ж ты не призналась семь лет назад, что он мой? Шесть лет назад? Пять? Потому что тогда невыгодно было, зато теперь почуяла запах денег, да? Решила, раз однажды мне дала, выехать в рай на моих широких плечах? Ничего у тебя не выйдет!

Он продолжает говорить, а я слушаю и вспоминаю, что со мной было все эти годы.

Семь лет назад после короткого романа с Арамом я лежала калачиком в квартире матери и рыдала, потому что понятия не имела, как жить. Тест на беременность показал две полоски, в сердце рана, а в голове ноль идей, что делать.

Шесть лет назад я отвоевывала сына у болезней, потому что Лешка умудрился на первом году жизни три раза переболеть воспалением легких. Ночи напролет сидела у его кроватки, слушала хрипы в маленькой груди и молилась всем богам, чтобы он выжил.

Пять лет назад занималась ровно тем же. Больницы, лекарства, процедуры. Деньги уходили, как вода в песок.

Потом билась, старалась вернуться в модельный бизнес, меняла специальность в университете, подрабатывала.

Я все это время за наше с сыном счастье билась не на жизнь, а на смерть, а он мне тут заявляет, что я на его широких плечах решила выехать в рай. Тоже мне ангел сизокрылый.

— Арам, — говорю, стараясь удержать голос ровным, — я понимаю, что ты зол, но я не называла журналистам твоего имени. Они сами все придумали, это не твой ребенок. Я уже сказала им…

— Это так не работает! — рычит он. — Ты приедешь с ребенком сюда, мы вместе дадим интервью, сделаем тест ДНК и обнародуем результаты. Мне нужны стопроцентные гарантии, что мое имя не будут полоскать…

Ага, сейчас, вот прям с разбега полетела доказывать, что это не его ребенок. Особенно когда он его.

— Я уже сказала журналистам, что они ошиблись, — отвечаю твердо. — Все, больше делать ничего не буду.

— Еще как будешь! — Его голос становится просто свирепым. — Приедешь сюда и прилюдно признаешь, что нагло врала на интервью, назвала меня на всю страну подонком…

После его слов у меня появляется дикое желание развернуть машину, поехать обратно к журналистам и рассказать все как было. Во всех красках живописать, что этот надутый козел сделал со мной семь лет назад, и почему я семь лет скрывала факт его отцовства.

Но я, конечно же, этого не сделаю, потому что хочу спокойно жить. Хочу, чтобы этот урод и пальцем моего сына не коснулся.

Набираю в грудь побольше воздуха и выдаю:

— Я не врала на интервью, Арам. Отец моего ребенка и вправду подонок. Если ты считаешь себя таковым, то это сугубо твои проблемы. Я не называла тебя отцом своего сына, это выдумки журналистов, и я уже сказала им об этом. На этом все. Прощай.

— Постой, мы не договорили…

И тут мой телефон пиликает сообщением.

Ставлю Арама на удержание и проверяю, кто это.

Холодею, увидев сообщение от Марьи Петровны, учительницы Лешки: «Ваш сын избил девочку, вас срочно вызывают к директору».

После этого мне становится не до журналистов и уж тем более не до Арама. Мой сын… Мой мальчик… Что же случилось? Он ведь никогда никого не бил!

Попросту сбрасываю звонок, вношу номер Арама в блок, чтобы больше не названивал.

Мчу в школу разбираться в ситуации.

Арам

Я смотрю на телефон и не верю собственным глазам, ушам и вообще…

Сказать, что я в бешенстве от поведения этой блондинистой пигалицы, — ничего не сказать!