Третий противник оказался умнее. Он не стал приближаться, оставшись в дверном проеме, и запел — но не боевую технику, а что-то иное, более сложное. Я почувствовал, как воздух вокруг начинает вибрировать на частоте, близкой к той, что я слышал в видении. Семьдесят два герца. Давление в груди нарастало, сердце сбивалось с ритма, перед глазами поплыли темные пятна. Чистильщик использовал запрещенную частоту — ту самую, которой убили брата Петроса, — и это означало, что Инквизиция не просто знала о ее существовании, но и умела ее применять.

— Калеб! — голос Серафины донесся словно сквозь толщу воды. — Глуши его!

Я расширил Сферу Тишины, вкладывая в нее дополнительный резерв. Это всегда дорого обходилось: локальное подавление эфира в большом радиусе вытягивало силы, как затяжной бой на измор, но выбора не было. Сфера раздулась до четырех метров, накрыв собой и дверной проем, и третьего Чистильщика. Его песня оборвалась на полуноте, и давление в моей груди исчезло так же внезапно, как появилось.

Чистильщик, осознав, что лишился главного оружия и остался без прикрытия, выхватил из складок плаща эхо-дубинку — стандартное оружие ближнего боя, способное оглушить взрослого мужчину одним касанием. Но он был медленнее меня, и техника «Ти-Шен», которую я практиковал годами, не оставила ему шансов: я ушел с линии атаки, подбил его опорную ногу тростью и встретил падающее тело точным ударом набалдашника в основание черепа. Третий Чистильщик присоединился к коллегам на полу гостиной. Трое противников были выведены из строя меньше чем за минуту — хорошая работа, чистая, без лишнего шума, если не считать грохота падающих тел и звона разбитой вазы, которую задел первый Чистильщик при падении.

— Ты как? — спросила Серафина, подходя ближе и оглядывая меня с тем особым выражением, которое я научился распознавать как профессиональную оценку: она прикидывала, насколько серьезно я выложился и сколько у меня осталось резерва.

— Нормально, — я поправил очки, которые съехали набок во время драки. — Но нам нужно уходить. Сигнал тревоги уже ушел в Инквизицию. Через десять минут здесь будет весь гарнизон.

— Ты прав, — она бросила взгляд на поверженных Чистильщиков и усмехнулась. — Трое за один вечер — это перебор даже для твоей коллекции. Что будем делать с телами?

— Оставим здесь, — я подобрал трость и направился к черному ходу. — Пусть Инквизиция сама разбирается. В конце концов, они вошли в опечатанный особняк без ордера — формально мы защищались. Если у них хватит наглости подать жалобу, я с удовольствием послушаю, как они объяснят использование запрещенной частоты.

Мы спустились по лестнице для прислуги, вышли через черный ход в садик и, перемахнув через ограду, оказались в соседнем переулке. Ночной воздух, прохладный и влажный, обжег легкие после спертой атмосферы особняка. Мы быстро зашагали прочь от улицы Звонарей, и шаги гулко отдавались в пустом переулке, смешиваясь с отдаленным звоном колоколов, отсчитывающих полночь. Серафина молчала почти целый квартал, а потом, когда мы свернули на набережную, негромко рассмеялась.

— Знаешь, Вэллс, — произнесла она, поправляя сбившийся шарф, — а ты не так уж плох в драке для человека, который притворяется хромым интеллигентом.

— Спасибо за комплимент, — отозвался я, не сбавляя шага и продолжая всматриваться в темные фасады домов. — Ты тоже неплохо дерешься для женщины, чьи методы обычно сводятся к поджогам и созданию хаоса.

— Это был комплимент? — она покосилась на меня с подозрением.

— Почти, — я позволил себе легкую улыбку. — Но не зазнавайся. У нас теперь есть координаты, которые приведут нас в Разлом, а значит — самое интересное впереди. Если Холланд действительно нашел Эфир-Град, мы должны узнать, что именно он там обнаружил и почему за это убивают людей.

— И заодно выяснить, как эта информация связана с запрещенной частотой, — добавила Серафина. — Чистильщик, который ее использовал, знал о ней. Инквизиция не просто скрывает существование этой ноты — они ей владеют.

— Вот именно, — я остановился на углу и посмотрел в сторону храма Святого Резонанса, чей шпиль возвышался над крышами, подсвеченный голубоватым сиянием эфирных фонарей. — И это значит, что мы имеем дело не просто с убийцей-одиночкой. Мы имеем дело с системой, которая готова убивать, чтобы сохранить свои секреты. А системы, как ты знаешь, просто так не сдаются.

— К счастью, — Серафина тронула меня за локоть, — у нас есть преимущество.

— Какое?

— Мы с тобой, — она улыбнулась, и в ее зеленых глазах отразились огни набережной. — Два Искаженных, которые не боятся нарушать правила. Система может быть сколь угодно могущественной, но она не может предусмотреть все.

Я ничего не ответил, но про себя отметил, что в словах Серафины была доля истины. Система действительно не могла предусмотреть всего, особенно того, что двое Искаженных с разными методами, но общей целью осмелятся бросить ей вызов. И, возможно, именно это делало нас опасными. Опасными настолько, что Инквизиция уже начала охоту.

Впрочем, это была проблема завтрашнего дня. Сегодня у меня в кармане лежали письма Августа Холланда, а в голове звучала запрещенная нота — та самая, что убила троих Гармонизаторов и едва не убила меня. Я должен был понять, откуда она взялась и почему ее так боятся, и ответы на эти вопросы лежали где-то в глубине Разлома, в легендарном мертвом городе, который, если верить письмам, вовсе не был мертвым.

Ночь еще не закончилась, а значит, и моя работа тоже.

Утро после ночной драки в особняке брата Петроса началось для меня с чашки особенно крепкого чая и особенно настойчивой головной боли, которая пульсировала где-то за левым глазом и явно не собиралась уходить после первого же глотка. Вчерашнее расширение Сферы Тишины обошлось мне дороже, чем я рассчитывал. Эфирное истощение, вещь коварная, оно накатывает не сразу, а спустя несколько часов, когда организм осознает, что из него вытянули больше энергии, чем он готов был отдать. Я сидел за письменным столом, прижимая теплую чашку к виску, и размышлял о том, что возраст — даже двадцать четыре года — это все-таки не просто цифра, а совокупность всех драк, падений, недосыпов и эфирных перенапряжений, которые ты накопил за жизнь. С этой точки зрения мне было около шестидесяти.

За окном моросил мелкий, противный дождь, морось, превращавшая уличную пыль в скользкую грязь, а настроение прохожих — в унылую серость, под цвет неба. Я смотрел на мокрые крыши соседних домов и думал о том, что письма Августа Холланда, которые сейчас лежали в моем сейфе, — это не просто улика, а билет в один конец до самого опасного расследования в моей практике. Эфир-Град, столица Тартара, спящий город, который, по легендам, был уничтожен Великим Диссонансом двести лет назад, — все это звучало как сюжет для бульварного романа, а не как реальное дело. Но убитые Гармонизаторы были реальны, запрещенная частота была реальна, и Чистильщик, который едва не разорвал мне сердце вчерашней ночью, был более чем реален.

Я как раз долил вторую чашку, когда в дверь приемной постучали. Не вломились, как это обычно делала Серафина, а именно постучали — коротко, сдержанно, с той особой деликатностью, которая выдает человека, привыкшего соблюдать приличия. Я поправил очки, одернул жилет и принял позу, подобающую консультанту, а не ночному охотнику с эфирным истощением.

— Войдите.

Дверь открылась, и в приемную вошла женщина, которую я никогда раньше не видел, но мгновенно узнал по описаниям из газет, — Вирджиния Холланд, вдова промышленного магната Августа Холланда, владелица контрольного пакета акций «Холланд Индастриз» и, судя по траурному платью из тонкой черной шерсти, все еще скорбящая супруга. Ей было около сорока, но выглядела она старше — не лицом, которое сохранило следы былой красоты, а выражением глаз, тусклых и глубоко запавших, словно горе выпило из них весь свет, оставив только сухую, пепельную оболочку. Она держалась прямо, как человек, привыкший к вниманию и умеющий носить траур с достоинством, но ее пальцы, сжимавшие ридикюль, были белыми от напряжения.