— А если не получится? — спросила Серафина.

— Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, — ответил я. — Но ужас, в отличие от смерти, — штука преодолимая.

Мы покинули Библиотеку, когда эхо-фонари на ее сводах начали менять цвет с дневного золотистого на вечерний янтарный — древний механизм, который, как и все в Эфир-Граде, продолжал работать, подчиняясь ритму, заданному два столетия назад. Скит предложил устроиться на ночлег в одном из прилегающих к площади зданий, бывшем административном корпусе Гильдии Техник-Магов, чьи кабинеты, выходившие окнами прямо на Сердце, все еще хранили остатки мебели и даже работающие эхо-светильники. Мы выбрали комнату на третьем этаже, достаточно просторную, чтобы разместиться втроем, и достаточно высокую, чтобы держать под наблюдением площадь и парящий над ней кристалл. Из окна открывался вид на Сердце, которое в ночном режиме светилось мягче, приглушеннее, но продолжало пульсировать все в том же ритме, семь нот, бесконечно сменяющих друг друга, как волны прибоя.

Скит, сославшись на усталость и боль в боку, завалился в углу на груду старых гобеленов, которые он стащил из соседнего кабинета, и через пять минут уже храпел — с тем же характерным присвистом, что и все предыдущие ночи. Мы с Серафиной остались у окна. Я сидел на перевернутом ящике из-под архивных пластин, Серафина стояла, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на Сердце с тем выражением, которое я научился распознавать за последние недели. Выражение это не предвещало ничего хорошего.

— Мы должны уничтожить его, — произнесла она, не отрывая взгляда от кристалла. — Прямо сейчас. Пока Вален не подтянул подкрепление, пока Архитекторы не поняли, что мы здесь, пока у нас есть шанс добраться до Сердца и разнести его вдребезги. Каждый час промедления — это час, который Кворум использует для того, чтобы укрепить оборону.

— Мы не можем, — ответил я, и в моем голосе прозвучала та особая, усталая терпеливость, которая появляется, когда повторяешь одно и то же в десятый раз и знаешь, что придется повторить в одиннадцатый. — Я уже объяснял: Сердце — это не просто батарея. Это ядро всей акустической системы Разлома. Если его уничтожить физически — взрывом, обвалом, ударом, чем угодно, — произойдет цепная реакция. Камертоны, настроенные на частоту Сердца, войдут в резонанс и обрушат своды пещеры. Весь Разлом схлопнется, а вместе с ним — и Город на поверхности. Погибнут сотни тысяч Безмолвных, которые ни в чем не виноваты, которым мы, теоретически, пытаемся помочь. Это не победа, Серафина. Это массовое убийство, только с другого конца.

— Это не массовое убийство, — она резко повернулась ко мне, и в ее зеленых глазах вспыхнули искры — те самые, которые всегда предвещали неконтролируемый выброс. — Это жертва. Да, погибнут люди. Но погибнут и Архитекторы. И система, которую они построили, рухнет. А на ее месте можно будет построить что-то новое, свободное от эфирного рабства, от Инквизиции, от храмов-ретрансляторов, высасывающих энергию из каждого, кто в них молится. Ты сам говорил: «Даже падальщик может выгрызть гнилое мясо так, чтобы осталось место для чего-то живого». Вот оно, это место. Оно будет залито кровью, но оно будет чистым.

— Я говорил о том, чтобы выгрызать гнилое мясо, — возразил я, поднимаясь на ноги. — Не о том, чтобы сжечь все здание вместе с пациентами. Это разные вещи, и ты это знаешь.

— Я знаю только то, что ты боишься, — она шагнула ко мне, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные всего полуметром, который казался пропастью. — Ты боишься сделать выбор. Боишься взять на себя ответственность за последствия. Ты всю жизнь прятался за маской — сначала за очками и костюмом, потом за кодексом своего наставника, потом за сарказмом: «О, я просто консультант, о, я просто наемник, о, я просто хромой интеллигент с тростью, не принимайте меня всерьез». Но реальность такова, Калеб, что иногда выбор — это не между хорошим и плохим. Иногда выбор — это между ужасным и еще более ужасным. И тот, кто не может выбрать ужасное, выбирает еще более ужасное по умолчанию, просто потому что бездействует.

— Я не бездействую, — мой голос стал холодным, и я сам почувствовал, как в нем прорезаются те самые ноты, которые обычно предшествуют активации Сферы Тишины. — Я ищу третий вариант. Перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — это сработает. Это освободит души, не разрушив город. Да, это займет больше времени, чем взрывчатка под Сердцем. Да, это потребует от нас ювелирной работы и терпения вместо героического самопожертвования. Но я предпочитаю быть скучным стратегом, чем мертвым героем.

— Твой третий вариант — это фантазия! — она почти кричала теперь, и с кончиков ее пальцев срывались искры, оставляя на полу крошечные опалины, которые дымились еще несколько секунд. — У нас нет времени на ювелирную работу! Вален здесь, в городе, с отрядом Чистильщиков! Архитекторы, скорее всего, уже знают, что Ворота открыты! Пока ты будешь рассчитывать частоты и чертить схемы, сюда прибудет вся Инквизиция, и тогда мы умрем — не как герои и не как стратеги, а как дураки, которые забрались слишком глубоко и не смогли решиться на последний шаг!

Скит проснулся от крика, а не от шума, и приподнялся на своем ложе из гобеленов. Его лицо, помятое после сна, выражало смесь раздражения и тревоги.

— Эй, голубки, — прохрипел он, протирая глаза. — Может, не надо? Сейчас полночь, мы все устали, и крики разносятся по всему зданию, а я не уверен, что Чистильщики спят так же крепко, как я. Давайте отложим спор до утра, а?

— Заткнись, Скит, — хором ответили мы, не оборачиваясь, и это было единственное, в чем мы с Серафиной согласились за последние полчаса.

Она снова повернулась ко мне, и теперь в ее лице не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, горькая печаль, которая была хуже любой ярости.

— Знаешь, что самое смешное? — произнесла она тихо. — Я думала, что мы с тобой — одно целое. Два Искаженных, два изгоя, два человека, которые понимают друг друга без слов. Я думала, что ты единственный, кто способен увидеть мир так же, как я. Без иллюзий, без розовых очков, без этого твоего треклятого «третьего варианта», который всегда оказывается просто отговоркой. А теперь я понимаю, что ты не видишь мир таким, какой он есть. Ты видишь его таким, каким хочешь видеть. И ты готов пожертвовать единственным шансом на победу ради того, чтобы сохранить иллюзию, что можно победить, не замарав рук.

— Я замарал руки больше, чем ты можешь представить, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Я убивал. Я предавал. Я лгал. Я делал все это не ради иллюзий, а потому что знал, что за каждым моим действием стоят последствия, и, если я не учту их, расплачиваться будут другие. Ты называешь это трусостью, Серафина? Хорошо, называй. Но моя «трусость» спасла больше жизней, чем твоя «решимость». И если бы ты хоть раз остановилась и подумала, прежде чем поджигать очередной склад, ты бы это поняла.

Она отшатнулась, как от пощечины. Искры с ее пальцев погасли разом, и лицо превратилось в маску — ту самую, безжизненную, застывшую, которую я видел в туннелях Разлома и на площади перед Воротами. Маску, за которой она прятала свою боль.

— Хорошо, — произнесла она ледяным тоном. — Ты оставайся здесь и считай свои частоты. А я пойду и сделаю то, что должна была сделать с самого начала. Я найду способ уничтожить Сердце. И если для этого мне придется действовать в одиночку, что ж, я привыкла.

— Серафина, не глупи, — я шагнул к ней, но она выставила вперед руку, и с ладони сорвался язык пламени — не боевой, а предупредительный, но достаточно горячий, чтобы я остановился. — Ты даже не знаешь, где искать. Ты не знаешь систему камертонов, не знаешь, как обойти защиту Валена, не знаешь, как управлять эхо-проекторами...

— А ты знаешь? — она горько усмехнулась. — Ты знаешь достаточно, чтобы тянуть время. Но время — это то, чего у нас нет. Прощай, Калеб. Если я не вернусь — ты был прав. Если вернусь — значит, правой оказалась я, и тогда ты будешь должен мне самый большой завтрак в истории Города.