Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ее шаги простучали по лестнице, потом стихли где-то внизу, и наступила тишина — та самая, которая в Разломе всегда предвещает бурю. Я стоял у окна, глядя на Сердце, и чувствовал, как внутри меня обрывается невидимая нить, которая связывала нас все это время. Скит подошел сзади, и я слышал его дыхание — неровное, с присвистом, но молчать он не стал.

— И что теперь?

— Теперь я буду делать свою работу, — я сел обратно на ящик и достал из кармана обгоревший фрагмент карты Холланда, который начал едва заметно вибрировать, словно тоже чувствовал нарастающее напряжение. — У меня есть схема камертонов, есть доступ к эхо-проектору и есть несколько часов до того, как Серафина найдет взрывчатку. Думаю, я успею.

Я разложил фрагмент карты на подоконнике и начал наносить на него пометки карандашом, который всегда носил с собой — привычка, выработанная за годы работы с документами. Резонансная схема Эфир-Града была гениальной в своей сложности, но любая сложная система имеет слабые места — точки, в которых частота сбивается, гармония нарушается, контур размыкается. Если найти такую точку и воздействовать на нее с правильной силой и на правильной частоте, Сердце не взорвется — оно просто перестанет питать Архитекторов. Души освободятся. А город останется цел.

Где-то в глубине здания раздался далекий гул — низкий, вибрирующий, похожий на тот, что предшествовал появлению Певца. Скит встревоженно поднял голову, но я покачал головой, это была не атака. Это Сердце меняло ритм, и это означало, что Серафина была у Сердца. И времени у меня оставалось меньше, чем я рассчитывал. Я склонился над картой и начал расчеты — быстро, лихорадочно, как не делал со времен обучения у Джиан Вэя.

Она ушла три с половиной часа назад. Я считал минуты, хотя старался не смотреть на часы.

После ее ухода в комнате повисла та самая тишина, которая хуже любого крика — глухая, обвиняющая, полная невысказанных слов, которые мы оба пожалеем, если не успеем произнести их вовремя. Скит не лез с расспросами, только вздыхал в своем углу и изредка бросал на меня взгляды, полные той старческой мудрости, которая предпочитает молчать, потому что знает: в такие моменты любое слово лишнее.

Я склонился над картой, пытаясь вернуться к расчетам, но цифры плыли перед глазами. Резонансные контуры, частоты сдвига, точки размыкания, все это было важно, все это могло спасти тысячи жизней, но где-то на периферии сознания пульсировала другая цифра –– три с половиной часа.

— Она злая и упрямая, но не дура, — пробормотал Скит, словно читая мои мысли. — Без тебя ей не справиться, и она это знает. Придет.

— Вы не понимаете, Скит, — ответил я, не поднимая головы. Карандаш в пальцах дрожал, оставляя на карте неровные, дерганые линии. — Дело не в том, справится она или нет. Дело в том, что она права. Систему нельзя победить, не замарав рук. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но я также знаю, что есть разница между грязными руками и кровавой бойней. А она… она сейчас там, и она будет искать взрывчатку. Потому что она уверена, что другого выхода нет.

— А он есть? — спросил Скит тихо.

Я не ответил. Потому что правда заключалась в том, что мой «третий вариант» — перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — все еще оставался теорией. Бумажной схемой. Красивой идеей, которая могла рассыпаться при первом же столкновении с реальностью. А у Серафины была железобетонная уверенность в том, что динамит решает любые проблемы, если его взять побольше.

Потом я почувствовал это.

Сначала появилась тонкая, почти неуловимая вибрация, прошедшая сквозь пол, сквозь стены, сквозь мою Сферу Тишины, которую я неосознанно держал развернутой вокруг комнаты. Я поднял голову. Скит, дремавший в углу, подскочил как ужаленный, и его лицо вмиг утратило сонную расслабленность. Я узнал это выражение, я видел его в тартарианском убежище, когда Певец впервые заговорил с нами.

— Он поет, — прошептал Скит. — Я узнаю эту песню. Слышал ее двадцать лет назад, когда он убивал Маркуса. И слышал каждую ночь с тех пор. Это он.

— Серафина, — произнес я, и это было не предположением.

Холодный страх сжал внутренности. Она пошла к Сердцу. Одна. С полным зарядом дисков и уверенностью в том, что динамит решит все проблемы. И Певец нашел ее — или она наткнулась на него, когда он патрулировал площадь.

— Проклятье, Серафина, — прошептал я, вставая так резко, что ящик, на котором сидел, опрокинулся. — Ты не могла подождать еще полчаса? Еще полчаса и у меня была бы готова схема!

— Она не умеет ждать, — сказал Скит, поднимаясь. Его голос был ровным, хотя руки дрожали. — Никогда не умела. Слишком много крови за спиной. Слишком много тех, кого она не успела спасти. Она думает, что если промедлит еще минуту — будет поздно. И иногда она права.

Я схватил трость, нашарил на поясе эхо-глушитель. Заряд был полным — я проверил его перед тем, как провалиться в тревожный сон, и не забыл пополнить. В голове стучала одна мысль: я должен успеть. Должен добраться до площади раньше, чем Певец закончит свою песню. Должен найти способ остановить его — не убить, потому что убить Певца невозможно обычным оружием, а именно остановить. Сбить с ритма. Заставить замолчать. Хотя бы на минуту.

— Ты уверен? — спросил я, глядя на Скита. Рана в боку все еще давала о себе знать — старик заметно хромал, припадая на левую ногу. — Ты двадцать лет боялся его. Можешь не ходить.

— Именно поэтому я должен, — ответил Скит, и в его глазах загорелась та самая решимость, которую я видел в Ущелье Эха. — Двадцать лет я прятался. Хватит. К тому же, — он криво усмехнулся, — если ты пойдешь один, то точно что-нибудь напортачишь без моего ценного руководства.

Мы бежали через пустые улицы Эфир-Града.

Песня Певца становилась громче с каждым шагом. Она не оглушала — она проникала внутрь, в самую глубину, туда, где прячутся самые старые страхи. Я стиснул зубы и усилил Сферу Тишины, отсекая этот шепот. Скит рядом дышал тяжело, хрипло, но не отставал.

Площадь открылась перед нами внезапно, и я увидел то, чего боялся больше всего.

Серафина лежала на мостовой. Она была без сознания, ее одежда была опалена по краям, а на лице застыло выражение, в котором я прочитал все: ярость, отчаяние, бессилие и — что хуже всего — унизительное знание того, что она была неправа. Вокруг нее, на расстоянии вытянутой руки, темнели пятна от ее же искр — следы атаки, которая не достигла цели.

А над ней стоял он.

Певец, коллаж из металла, плоти и эфирных кристаллов, переливающихся в такт его бесконечной песне. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, но в этом огне я увидел не ярость. Я увидел усталость. Ту самую, бесконечную усталость, которую он предлагал нам оставить в убежище, и еще что-то, похожее на… облегчение? Словно он ждал нас.

Его рука-клинок была занесена над грудью Серафины, но не опускалась. Он медлил.

— Отойди от нее, — сказал я, выходя из тени арки.

Голос мой прозвучал тихо — но в тишине площади, нарушаемой только его песней, каждое слово прозвучало как удар. Певец медленно повернулся. Его многоголосый хор издал короткий, резкий звук, в котором смешались удивление, узнавание и что-то, похожее на надежду.

— ТЫ ПРИШЕЛ.

Не вопрос. Констатация.

— Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ. ДИССОНАНС ТВОЕЙ ПОДРУГИ — ЭТО КРИК, А ТВОЙ — ЭТО ТИШИНА. КРИК ПРИВЛЕКАЕТ ВНИМАНИЕ, НО ТИШИНА ОСТАНАВЛИВАЕТ. ОНА ПЫТАЛАСЬ УНИЧТОЖИТЬ СЕРДЦЕ. ОНА ПРИШЛА ОДНА. ОНА ПРОИГРАЛА.

— Я вижу, — ответил я, не сбавляя шага. Сфера Тишины пульсировала вокруг меня, расширяясь с каждым вздохом. — И сейчас ты убьешь ее. Потому что ты Страж. Потому что так запрограммирован. Потому что у тебя нет выбора.

Певец замер. В его глазах пустых, светящихся, что-то дрогнуло.

— ТЫ ПРАВ, — произнес он, и в его многоголосом хоре впервые прозвучала нотка, которую я не слышал раньше. Горечь. — У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. Я СОЗДАН ЗАЩИЩАТЬ СЕРДЦЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ХОЧУ ИНАЧЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ СВОБОДУ. МОЯ ПЕСНЯ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.