Но оставшиеся четверо быстро пришли в себя. Они запели сразу квартетом, и их голоса слились в единую боевую частоту. Я почувствовал, как моя Сфера Тишины начала прогибаться под этим напором. Четверо Гармонизаторов, работающих в унисон, — это серьезный вызов. Они пели «Слово Оков», и, хотя моя сфера глушила основной удар, давление нарастало. Я стиснул зубы и расширил сферу, вкладывая в нее резерв, который берег для экстренных случаев. Сфера раздулась до пяти метров, и пение Чистильщиков захлебнулось на секунду, превратившись в бессвязный шум. Но за эту секунду я понял, что долго не продержусь. Эфирное истощение уже начинало отдаваться знакомой пульсирующей болью за левым глазом, а бой только начинался.

Серафина метнула второй диск. Он угодил в колонну рядом с сержантом и взорвался фонтаном каменной крошки, заставив того отшатнуться и потерять ритм. Квартет распался, и я смог перевести дух и перехватить инициативу.

И в этот момент в бой вступил Вален.

Он не тратил время на «Слова» и «Песни», как рядовые Чистильщики. Он просто поднял руку, и с его пальцев сорвалась та самая нота — семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс. Я узнал ее мгновенно. Именно ее я слышал в видении в особняке брата Петроса, именно ее эхо звучало в дневнике Холланда, именно ею убили трех Гармонизаторов и едва не убили меня. Моя Сфера Тишины дрогнула, пошла трещинами, и я физически ощутил, как частота продавливает защиту, словно кулак — прогнившую доску.

Тогда я сделал то, чего никогда не делал раньше в присутствии посторонних. Я отбросил трость — она была бесполезна против такого врага, — и раскрыл свой истинный резерв. «Плач Эфира» рванулся из меня не песней, а криком, и этот крик был наполнен всей болью, всей яростью, всем диссонансом, который я копил годами, запирал в дальние уголки сознания и выпускал только на тренировках с Джиан Вэем, когда старый мастер требовал «показать истинное лицо». Воздух вокруг моих пальцев уплотнился, задрожал и сформировался в два полупрозрачных клинка — «клинки воли», вибрирующие лезвия чистой звуковой энергии, способные резать материю на молекулярном уровне. Я впервые применял их в настоящем бою, а не в тренировочном спарринге, и ощущение было странным, почти опьяняющим, словно я сбросил тесную одежду, которую носил годами.

Вален расширил глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с ненавистью.

— Диссонансная тварь, — прошептал он. — Ученик Джиан Вэя. Я помню твоего наставника — он дорого заплатил за свое упрямство.

— Зато научил меня хорошим манерам, — ответил я, и ринулся вперед.

Клинки воли рассекли воздух с характерным воем, который слышат только Искаженные, — обычное ухо восприняло бы лишь вибрацию. Первый Чистильщик, вставший на моем пути, попытался запеть «Щит Гармонии», но клинок рассек его защиту как бумагу, и Чистильщик отлетел к стене с глубокой раной в плече. Второй получил удар ногой в голову и затих — банально, но эффективно. Серафина прикрывала тыл. Ее вспышки не давали оставшимся Чистильщикам выстроить строй, а когда один из них попытался зайти с фланга, она встретила его ударом локтя в горло.

Оставался Вален.

Инквизитор не отступал. Он пел — сложную, многоголосную мелодию, которую я не мог распознать, но чувствовал ее разрушительную силу. Камни под ногами трескались, саркофаги дрожали, и я понял, что он пытается обрушить свод крипты на нас. Я выбросил клинок воли вперед, целясь ему в грудь, но Вален выставил звуковой щит, и клинок разбился о него, рассыпавшись веером искр. Второй клинок — та же участь. Инквизитор был силен, очень силен, и его резерв, питаемый самим собором, превосходил мой.

Он ударил снова, и на этот раз его частота пробила мою защиту, оставив в плече огненную вспышку боли. Я пошатнулся, и мир на мгновение окрасился красным. Боль пульсировала, расходясь от точки удара к кончикам пальцев и позвоночнику. Серафина вскрикнула и метнула последний диск — он взорвался перед лицом Валена, ослепив его на миг, и этого мига хватило, чтобы я подхватил трость, схватил Серафину за здоровую руку, и мы рванули к проему, ведущему в Разлом.

— Вы не уйдете, — голос Валена гремел за спиной. — Диссонансная тварь, я лично найду тебя. Я лично вырежу твой резонанс и скормлю его Певцу. Ты умрешь в темноте, и никто не вспомнит твоего имени.

— Я запомню, — бросил я через плечо. — А ты запиши себе где-нибудь. Калеб Вэллс, консультант по вопросам безопасности и просто неприятный человек. При случае вышлю визитку.

Мы нырнули в проем, и я активировал Сферу Тишины на полную мощность, запечатывая вход. Камни сомкнулись за нами, отрезая крипту, собор, Инквизитора и весь тот мир, который мы знали. Впереди была темнота и холод Разлома, пахнущий сырой землей, древним камнем и чем-то еще — чем-то, что я не мог опознать, но что звучало в глубине низкой, тягучей нотой.

Серафина тяжело дышала, привалившись к стене. Мое плечо кровоточило, и боль мешала сосредоточиться. Но я был жив, она была жива, и вход в Разлом открылся перед нами.

Первое, что я почувствовал, когда каменная плита за нашими спинами встала на место с глухим, утробным стуком, отрезая путь назад, — это запах. Разлом пах не так, как обычные подземелья, к которым я привык за годы работы. Здесь не было затхлой сырости склепов, не было сухой пыли заброшенных цехов, не было даже того специфического металлического привкуса эфирного конденсата, который сопровождает любое место, где активно использовались резонансные устройства. Здесь пахло древностью — не метафорической, а буквальной, той, что измеряется не десятилетиями, а столетиями, и этот запах был сложным, многослойным: сырая порода, мокрая глина, разлагающиеся органические останки и что-то еще, чему я не мог подобрать названия. Что-то сладковатое, почти приторное, как запах гниющих цветов, и одновременно холодное, как воздух из погреба, который не открывали годами. Серафина рядом со мной глубоко вдохнула и неожиданно улыбнулась.

— Чувствуешь? — спросила она, и ее голос прозвучал странно, почти мечтательно.

— Чувствую запах, который в приличном обществе назвали бы зловонным, а в неприличном — предвестником проблем с легкими, — отозвался я, поправляя окровавленный рукав. Рана на плече, оставленная Инквизитором Валеном, все еще кровоточила, но уже не так обильно, и боль постепенно отступала, притупляясь до терпимого уровня. Я разорвал носовой платок на полосы и начал накладывать импровизированную повязку, стараясь не задеть эфирный ожог, который расходился от места попадания концентрическими кругами покрасневшей, воспаленной кожи. — Но я подозреваю, что ты не о запахе.

— Конечно, не о запахе, — она повела плечами, и я заметил, что ее левая рука, которую она до этого берегла и прижимала к груди, теперь двигается свободнее. — Дикий эфир. Здесь его столько, что воздух звенит. Я чувствую себя так, словно выпила две чашки твоего «серебряного листа» и запила их глотком шампанского с Верхнего базара. Энергия бурлит в крови, диссонанс расправляется, как пружина, которую слишком долго держали сжатой. Ты разве не ощущаешь?

Я прислушался к себе — и понял, что она права. Тот самый внутренний резерв, который я привык контролировать и расходовать экономно, словно скупец, считающий медяки, здесь ощущался иначе. Он не требовал волевого усилия, не заставлял меня концентрироваться, чтобы поддерживать Сферу Тишины; он просто был, готовый к использованию, как вода в колодце, который внезапно наполнился до краев после долгой засухи. Дикий эфир Разлома, не очищенный храмовыми ретрансляторами и не обузданный каноническими частотами, был для Искаженных тем, чем горный воздух является для горожан, выбравшихся из смога. Сначала кружится голова, а потом понимаешь, что никогда не дышал по-настоящему.

— Ощущаю, — признал я, затягивая узел повязки. — И это меня настораживает. Все, что дает преимущество без усилий, обычно имеет скрытую цену. Мой наставник говорил: «Бесплатная энергия — это кредит, который реальность рано или поздно потребует вернуть». Правда, он говорил это о казенных пайках в сиротском приюте, но принцип универсален.