— Твой наставник был помешан на мрачных афоризмах, — Серафина закатила глаза.

— Он был реалистом, и благодаря этому реализму я до сих пор жив, — я поднял эхо-фонарь, который каким-то чудом уцелел в драке, и повернул регулятор яркости до максимума. — А теперь давай осмотримся. Мы в Разломе, и я предпочел бы знать, что нас окружает, прежде чем что-нибудь из этого окружения решит познакомиться с нами поближе.

Туннель, в котором мы оказались, мало походил на естественную пещеру. Это был явно рукотворный коридор, прорубленный в скальной породе и укрепленный массивными балками из потемневшего от времени металла. Стены покрывали странные наросты, напоминавшие мох, но светящиеся — слабым, пульсирующим светом, который менял оттенок в зависимости от того, с какой громкостью мы разговаривали. Сейчас он был бледно-зеленым, почти изумрудным, но когда я кашлянул, по нему пробежала волна желтого, а когда Серафина рассмеялась над моим кашлем, мох вспыхнул оранжевым, и мы оба замерли, ожидая последствий.

— Поющий мох, — произнес я шепотом. — Тартарианская биотехнология. Его выращивали в подземных городах для освещения, но после Диссонанса он мутировал и стал реагировать на любой звук. Чем громче мы говорим, тем ярче он светится.

— Значит, нужно вести себя тихо? — Серафина тоже перешла на шепот.

— Не обязательно тихо, но контролируемо, — я указал тростью на дальний конец коридора, где мох светился неестественно ярким, тревожным алым цветом. — Видишь? Там кто-то или что-то шумит. И это «что-то» явно крупнее нас.

Мы двинулись вперед. Туннель постепенно расширялся, и вскоре мы вышли в просторную пещеру, своды которой терялись в темноте, а стены были покрыты тем же поющим мхом, создававшим причудливую, постоянно меняющуюся игру света. Посередине пещеры протекал ручей — черная, маслянистая вода, которая текла медленно, словно густой сироп, и издавала низкое, утробное гудение. Я наклонился, чтобы рассмотреть воду поближе, и заметил, что она не отражает свет, а поглощает его, и это было настолько противоестественно, что я инстинктивно отшатнулся.

— Не пей, — предупредила Серафина с кривой усмешкой. — И не трогай. И вообще, держись от нее подальше.

— Я и не собирался, — ответил я, выпрямляясь.

Мы обошли ручей и углубились в пещеру. Пространство здесь действительно было искаженным, как я и предполагал, читая дневник Холланда, но реальность превзошла все мои ожидания от описаний, какими бы подробными они ни были. Законы физики, к которым я привык за двадцать четыре года жизни, работали здесь с перебоями. Звук распространялся иначе. Я слышал шаги Серафины раньше, чем она их делала, и однажды поймал себя на том, что слышу собственное дыхание со спины, хотя рот и нос находились спереди. Расстояния обманывали глаз. Туннель, казавшийся коротким, растягивался на сотни шагов, а валун, который выглядел гигантским, на поверку оказывался размером с кулак. Я бросил камешек вперед, чтобы проверить акустику, и он упал на три секунды позже, чем должен был, а звук падения раздался слева, хотя камешек лежал справа. Серафина наблюдала за моими экспериментами с выражением легкого превосходства, которое я предпочел проигнорировать.

— Ты как будто впервые в Разломе, — заметила она.

— Я был в Разломе, — возразил я. — Но не в таком. Обычно я спускаюсь в Верхние Уровни, где все еще работает городская инфраструктура и где контрабандисты проложили нормальные дороги. А это, — я обвел рукой пещеру, — Глубинный Разлом, куда не суются даже самые отчаянные. Здесь эфир не очищен, пространство нестабильно, и единственная карта, которая у нас есть, — это обгоревший фрагмент из «поющего металла», доставшийся мне от вдовы Холланда.

— Значит, нам нужно быть осторожными, — резюмировала Серафина.

— Нам нужно быть осторожными в квадрате, — поправил я. — А желательно в кубе.

Мы шли уже около часа, ориентируясь на карту Холланда и на показания эхо-фонаря, который я перестроил на частоту «поющего металла». Карта пульсировала в такт вибрациям Разлома, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее становилась эта пульсация, словно древний металл чувствовал близость чего-то важного. Мох на стенах постепенно менял цвет с зеленого на синий, а потом на фиолетовый, и его свечение стало настолько ярким, что эхо-фонарь можно было выключить. Я так и сделал — берег заряд батареи на случай, если придется глушить кого-то крупнее Чистильщика.

Первое Искажение мы встретили на развилке трех туннелей, где мох светился особенно ярко, создавая иллюзию дневного света — обманчивую, как все в Разломе. Оно возникло из темноты бесшумно, хотя, учитывая искаженную акустику, возможно, оно издавало рев, который мы просто не слышали, или слышали, но не там, где нужно. Существо напоминало кусок тумана, сгустившегося до полуматериального состояния. Прозрачное, переливающееся, с неясными очертаниями, которые постоянно менялись, словно Искажение не могло решить, какую форму принять. У него не было глаз, но я чувствовал, что оно нас видит — не зрением, а чем-то иным, какой-то формой эфирного восприятия, которая улавливала наши диссонансные частоты.

— Не двигайся, — прошептал я, хватая Серафину за локоть. — Оно реагирует на звук. Чем громче звук, тем агрессивнее реакция. Это акустический хищник.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она в ответ, и ее голос дрогнул — то ли от страха, то ли от волнения.

— Читал в архиве Холланда, пока ты просматривала папки. Он классифицировал несколько видов Искажений. Это — «шептун», охотник, питающийся звуковыми волнами. Оно парализует жертву собственной частотой, а потом высасывает эфирную энергию. Оставляет пустую оболочку, которая рассыпается в пыль при прикосновении.

Искажение двинулось к нам, и его движения были плавными, как у медузы, дрейфующей в толще воды. Оно не шло — оно текло, переливаясь с одного участка пространства на другой, и воздух вокруг него вибрировал на той самой частоте, которую я уже научился распознавать. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только медленнее, тягучее, как похоронный марш, сыгранный на расстроенном органе. Я развернул Сферу Тишины, но не так, как в бою — широким куполом, — а узко, прицельно, окутав нас двоих плотным коконом безмолвия. Это была ювелирная работа, требующая концентрации, и капля пота скатилась по моему виску, пока я удерживал сферу.

«Шептун» замер. Он покачивался в нескольких шагах от нас, и его контуры дрожали, словно он не мог понять, куда делась добыча, которую он только что чуял. Сфера Тишины делала нас невидимыми для его акустического восприятия — мы перестали издавать звуки, а значит, перестали существовать в его картине мира. Прошло несколько томительных минут, в течение которых я считал удары собственного сердца, пытаясь удержать его ритм ниже порога, раздражающего хищника, и молился про себя всем богам, в которых не верил, чтобы Серафина не чихнула. Она не чихнула.

Искажение потеряло интерес и утекло в боковой туннель, оставив после себя запах озона и слабое, затухающее свечение. Я выдохнул — медленно, контролируемо, чтобы не создавать громкого звука, — и отпустил Сферу Тишины.

— Впечатляет, — признала Серафина, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Я бы просто подожгла его.

— И оно бы взорвалось, — ответил я, сверяясь с картой. — «Шептуны» питаются звуком, но их тела пропитаны летучими эфирными соединениями. Искра — и мы бы остались без бровей, без тоннеля и без шансов найти Эфир-Град. Иногда контроль эффективнее огня.

— Иногда, — она поджала губы, явно недовольная тем, что ее любимый метод решения проблем был признан опасным, но спорить не стала.

Мы выбрали центральный туннель, который, согласно карте, вел к Нижнему базару — тому самому месту, о котором Холланд писал, как о «воротах в Глубинный Разлом». Карта указывала, что от базара отходит дорога, ведущая к Эфир-Граду. Хотя назвать эту линию на обгоревшем металле «дорогой» можно было лишь с большой натяжкой и изрядной долей фантазии, других ориентиров у нас не было. Мы шли медленно, часто останавливаясь, чтобы свериться с пульсацией «поющего металла», и по мере продвижения воздух становился все более плотным, насыщенным эфиром. Дышать им было все равно что пить густой, пряный сироп. Серафина чувствовала себя превосходно, ее диссонанс резонировал с диким эфиром, и она буквально светилась изнутри, ее движения стали плавными, почти танцевальными, а в волосах то и дело вспыхивали крошечные искры, которые она уже не пыталась гасить. Я же, напротив, начал ощущать тяжесть. Мой диссонанс был иной природы, более структурированный, воспитанный Джиан Вэем в традициях «Ти-Шен», он с трудом адаптировался к хаотичным вибрациям Разлома.