— Ветер, — бросил он негромко одному из Чистильщиков. — Или крысы. Проверь проходы.

— Калеб, — шепот Серафины хлестнул по уху, как пощечина.

Я шагнул в темноту дверного проема последним, уже на ощупь нашаривая впереди узкий, заваленный строительным мусором коридор. Скит возился с засовом с внутренней стороны, бормоча проклятия. Металл не поддавался — ржавчина съела механизм почти полностью, превратив его в бесполезную декорацию.

— Оставь, — велела Серафина. — Если они найдут нас по звуку — мы не продержимся и минуты.

Мы замерли в полной темноте. Я развернул Сферу Тишины до предела, так, чтобы она поглощала даже стук наших сердец, даже шорох одежды, даже тот тонкий, высокий звон, который всегда возникает в ушах, когда вокруг слишком тихо. Снаружи послышались шаги. Размеренные. Неспешные. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что уверен: добыча никуда не денется.

Чистильщик прошел мимо самой арки. Я видел край его плаща, мелькнувший в щели между косяком и неплотно прикрытой дверью. Слышал, как он остановился в двух шагах от нас, вслушиваясь в тишину.

— Никого, — доложил он наконец. — Пусто.

— Пусто не бывает, — голос Валена прозвучал откуда-то издалека, почти с другого конца площади. — Но мы здесь не для крыс. Начинаем. Готовьте камертоны.

Шаги удалились. Серафина медленно, с усилием выдохнула, как человек, который только что задерживал дыхание под водой целую минуту. Скит прислонился лбом к холодной стене и беззвучно зашептал что-то, похожее на молитву, хотя я никогда не считал его верующим.

— Они будут активировать Сердце, — сказал я, глядя на тусклый свет за дверью. — Если мы не остановим их — все закончится. Не только для Эфир-Града. Для всех.

— Значит, остановим, — жестко ответила Серафина, и в этом коротком слове не было места сомнениям. Только чистая, отточенная готовность, которую дают годы жизни на грани. — Но не здесь. И не сейчас. Сначала нам нужно понять, откуда бьет ток, и перерезать провода там, где они не ждут. Есть у Холланда в дневниках что-нибудь про эту дыру?

Я полез за пазуху, нашаривая мягкий кожаный переплет дневника. В темноте читать было невозможно, но я и не пытался — пальцы сами нашли нужный разворот, заложенный надорванным листом, и поднесли его к щели в двери, где еще теплился призрачный свет площади. Строчки плясали перед глазами, написанные торопливым, нервным почерком Августа:«Технический коридор ведет в нижний ярус камертонов. Запасная настройка. Осторожно — ступени не держат вес».

— Есть, — сказал я. — Есть, куда идти. Только быстро. Пока они не начали петь. Потому что когда начнут — наша тишина их уже не обманет.

Скит тихонько хмыкнул, в темноте нашаривая глушитель и проверяя заряд.

— Ну что ж, — произнес он с той странной, почти веселой безнадежностью, которая появляется у людей, слишком старых, чтобы бояться, но слишком опытных, чтобы радоваться. — Залезли в пасть к киту. Теперь посмотрим, что у него внутри, и вырежем ему гланды. Пошли, пока они не хватились своих крыс.

Коридор уходил вниз, во тьму, и я пошел первым, нащупывая тростью каждую следующую ступень. Сзади дышали Серафина и Скит. Спереди, в полной пустоте, меня ждал Эфир-Град со всеми его секретами — и ответ на вопрос, который мучил меня с того самого мига, когда я впервые услышал о нем.

Сколько стоит бессмертие, выстроенное на чужом сне. И есть ли цена, которую нельзя заплатить.

Великая Библиотека Эфир-Града возвышалась над восточным краем центральной площади, и даже на фоне остальных зданий — башен-камертонов, куполов-резонаторов, ажурных мостов, перекинутых между кварталами, — она поражала воображение. Это был не просто дом для книг, а гигантский улей, состоящий из семи концентрических ярусов, каждый из которых слегка выступал над предыдущим, так что все сооружение напоминало перевернутую ступенчатую пирамиду, увенчанную хрустальным куполом. Купол этот, в отличие от остальных построек города, не светился ровным голубоватым светом, а мерцал, переливаясь сотнями крошечных искр, словно внутри него роились светлячки, запертые на вечность. Стены Библиотеки были покрыты теми же шестиугольными плитами «поющего металла», что и все в Эфир-Граде, но здесь плиты были испещрены рунами с такой плотностью, что свободного места почти не оставалось: каждая руна, каждый символ, каждая линия на металле дышала древностью и знанием, накопленным за тысячелетия существования Тартара.

— Здесь, — выдохнул Скит, и его голос дрогнул от благоговения. — Если где-то и есть ответы, то они здесь. Тартарианцы записывали все. Историю, науку, музыку, технологию — каждую деталь своей жизни они впечатывали в «поющий металл», чтобы ничто не пропало. Это самая большая библиотека из всех, что я видел, а я, поверьте, повидал немало.

— Вы думаете, здесь есть информация о том, как остановить Сердце? — спросила Серафина, поправляя повязку на левом предплечье. После боя на площади рана снова начала кровоточить, но она отказалась от помощи, заявив, что «перевяжется потом, когда мы не будем торчать на виду у всего города и его обитателей, реальных и эфирных».

— Я думаю, здесь есть информация обо всем, — ответил Скит. — Вопрос в том, сможем ли мы ее найти. Я читаю на тартарианском — старом диалекте, не современном, — но мои знания ограничены торговым жаргоном и техническими терминами. Исторические тексты могут быть написаны на высоком стиле, а в нем я плаваю, как камень в молоке.

— Значит, нам нужно найти что-то вроде общего каталога, — я шагнул к массивной арке главного входа, над которой светилась рунная надпись. — Или способ прочитать пластины без знания языка. Тартарианцы наверняка предусмотрели такой вариант для тех, кто не умел читать в конце концов, не все жители были учеными.

Мы вошли в Библиотеку через главный вход — высокую стрельчатую арку, створки которой были распахнуты настежь, словно здание ждало посетителей. Внутри царил все тот же рассеянный свет, пронизывающий каждый уголок Эфир-Града, но здесь он был мягче, теплее и, кажется, даже умнее: он концентрировался вокруг столов и читательских мест, оставляя проходы в приятном полумраке. Воздух пах старым металлом и озоном, а еще странным, почти неуловимым ароматом, который я не мог идентифицировать, но который напомнил мне запах сухих трав, развешанных в кабинете Джиан Вэя. Семь ярусов Библиотеки поднимались вокруг центрального атриума, и каждый ярус был опоясан галереей, с которой свисали гроздья эхо-фонарей, давно погасших, но все еще хранящих остаточный заряд. Стены на всех семи уровнях были заняты стеллажами, а на стеллажах покоились пластины — десятки тысяч, сотни тысяч металлических пластин размером с раскрытую книгу, каждая в своем футляре из матового стекла, предохраняющего «поющий металл» от окисления.

— Я думал, здесь будет пыльно, — заметил я, проводя пальцем по ближайшему стеллажу. Палец остался чистым. — Похоже, система климат-контроля работает до сих пор. Тартарианцы строили на совесть.

— Тартарианцы строили на совесть, — эхом отозвался Скит, но в его голосе слышалась не ирония, а искреннее восхищение. — Если бы современные строители работали так же, Нижний город не рассыпался бы в труху каждые десять лет.

Серафина тем временем подошла к одной из читательских кафедр — изящной конструкции из «поющего металла» и матового стекла, напоминающей пюпитр для нот, только более сложной, с углублением для пластины и рунной панелью управления. Она провела ладонью над панелью, и та отозвалась слабым голубоватым свечением, словно пробуждаясь от долгого сна.

— Здесь есть интерфейс, — произнесла она. — Реагирует на эфирное поле. Если я правильно понимаю, это что-то вроде эхо-проектора — устройства, которое считывает запись с пластины и воспроизводит ее не в виде текста, а в виде образов.

— Именно так Холланд искал Эфир-Град, — вспомнил я. — Через эхо-проекцию. Он настроил устройство на частоту Сердца и увидел город. Если здесь стоит такой же проектор, только более мощный и с доступом ко всей библиотеке... мы сможем увидеть все, что видели тартарианцы. Включая последние дни перед Диссонансом.