— А это еще кто? Моран, ты тут развлекаешься? — он осекся, увидев, что за моей спиной никого нет. — Где босс?

— Ваш босс временно недоступен, — ответил я, разворачиваясь к ним лицом и перехватывая трость. — Но вы можете передать ему сообщение, когда он очнется в полицейском участке. Если, конечно, к тому времени сами будете в состоянии разговаривать.

Бычья Шея не стал тратить время на разговоры. Он бросился вперед, занося дубинку для удара, и его напарник — тощий, с бегающими глазами, — последовал за ним, выхватывая из-за пояса короткий эхо-нож. Двое на одного в замкнутом пространстве, где за моей спиной — клетки с детьми, которых нужно защитить. Плохая позиция. Нужно было срочно ее менять.

Я активировал Сферу Тишины на минимальном радиусе — ровно столько, чтобы заглушить эхо-дубинку, которая в руках Бычьей Шеи должна была разразиться оглушительным разрядом при ударе. Дубинка встретилась с моей тростью, и разряд ушел в «поющий металл» набалдашника, не причинив мне вреда. Бычья Шея удивленно хрюкнул, и этого мгновения хватило, чтобы я нанес ему короткий, резкий удар носком ботинка под коленную чашечку. Он взвыл, согнулся, и контрольный удар тростью в основание черепа отправил его в глубокий нокаут. Тело рухнуло на пол, загородив проход.

Тощий оказался проворнее. Он метнул эхо-нож — узкое лезвие, вибрирующее на частоте, способной резать сталь, — и мне пришлось уклоняться, пригибаясь и уходя вбок. Нож вонзился в металлическую перегородку за моей спиной, оставив в ней рваную, дымящуюся рану. Я выбросил руку вперед, разворачивая «клинок воли» — полупрозрачное лезвие из чистой звуковой энергии сорвалось с моих пальцев и рассекло воздух в сантиметре от лица тощего, заставив его отшатнуться и врезаться спиной в стол с инструментами. Колбы и резонансные схемы посыпались на пол, разбиваясь с оглушительным звоном.

Тощий попытался достать из-за пояса запасной нож, но я уже сократил дистанцию. Мой удар тростью пришелся ему в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких, а следующий — в висок, отправляя в нокаут. Второй охранник рухнул рядом с первым, и в лаборатории наступила тишина, нарушаемая только звоном оседающего стекла и моим тяжелым дыханием.

Я обернулся к детям. Они все так же сидели в клетке, но теперь в их глазах, помимо страха, появилось что-то еще — робкая, недоверчивая надежда, которую они боялись показать, потому что слишком часто обманывались.

— Все кончено, — сказал я, подходя к клетке и вскрывая замок эхо-глушителем. — Вы в безопасности. Сейчас мы поднимемся наверх, и я вызову людей, которые отвезут вас в надежное место. Там вас накормят, согреют и позаботятся о вас.

Старшая девочка первой выбралась из клетки. Она была худая, как птенец, выпавший из гнезда, но держалась прямо и смотрела на меня с той особой серьезностью, которая появляется у детей, слишком рано узнавших, что мир бывает жестоким.

— Вы из полиции? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил я. — Я просто человек, который не любит, когда обижают детей.

— Спасибо, — сказала она и вдруг, неожиданно для меня, шагнула вперед и обняла меня за талию. Остальные дети потянулись следом, и через минуту я стоял посреди лаборатории, окруженный пятью перепуганными, но живыми детьми, и чувствовал, как холод внутри меня медленно отступает, уступая место чему-то другому — может быть, надежде.

Я вывел их через черный ход в переулок, где нас уже ждала крытая повозка, управляемая молчаливым возницей в темном плаще. Это был один из моих постоянных контактов — человек, который не задавал вопросов и не просил лишних денег. Он просто делал свою работу: забирал спасенных, отвозил в убежище «Шепота Искр» и исчезал до следующего вызова.

Дождь усилился, когда я вышел из цеха. Вода потоками стекала по водосточным трубам, собиралась в лужи на разбитом асфальте, отражала тусклый свет редких фонарей. Улицы Нижнего города были пустынны — местные обитатели знали, что в такую погоду лучше сидеть по домам, если, конечно, у них был дом. Те, у кого дома не было, прятались под мостами и в заброшенных подвалах, куда не доставала городская стража.

Я шел не торопясь, позволяя дождю смыть с куртки пыль красильного цеха. Трость мерно постукивала по мокрой брусчатке, и этот ритмичный звук действовал успокаивающе — простой, предсказуемый, лишенный двусмысленности. Моя Сфера Тишины схлопнулась сама собой, как только я отдалился от цеха на достаточное расстояние, и мир снова наполнился звуками: шум дождя, отдаленный лай собак, скрип вывески над закрытой лавкой старьевщика.

До моего убежища, маленькой квартиры на границе Верхнего и Нижнего города, было около сорока минут пешком. Можно было бы взять наемный экипаж, но я предпочитал ходить пешком после завершения дела — это помогало переключиться, сбросить остатки напряжения, вернуть мысли в ровное, спокойное русло. К тому же ночные прогулки под дождем имеют свою, довольно специфическую прелесть, которую способен оценить только человек, не боящийся промокнуть до нитки.

Квартира встретила меня теплом и запахом высушенных трав, которые я развешивал по стенам не столько для аромата, сколько для маскировки характерного металлического запаха эфирных приборов. Жилье было скромным, но функциональным: три комнаты, включая крошечную ванную, кухонный уголок и кабинет, по совместительству служивший гостиной. Мебель я подбирал лично — ничего лишнего, ничего броского, все строго по делу. Единственной роскошью был книжный шкаф из мореного дуба, доставшийся от предыдущего жильца и забитый томами по истории Тартара, акустической физике и уголовному праву.

Я снял куртку, повесил ее сушиться на спинку стула, трость поставил в специальную стойку у двери. Оставшись в тонком свитере, прошел в ванную, где плеснул в лицо холодной водой, смывая остатки уличной грязи. Зеркало отразило знакомое лицо: темные волосы, мокрые и прилипшие ко лбу, серые глаза с легким прищуром, который появился после сотен часов чтения при тусклом свете, острые скулы, упрямый подбородок. Лицо человека, которому двадцать четыре, а выглядит он на тридцать. Профессиональная деформация или просто особенность образа жизни — трудно сказать.

Я провел ладонью по щеке, ощутив легкую щетину. Побриться или оставить? Пожалуй, побриться: утренняя встреча с клиентом требовала презентабельного вида. Люди из Верхнего города плохо реагируют на небритых консультантов — им кажется, что небрежность во внешности означает небрежность в работе. Заблуждение, конечно, но я не спорил с предрассудками клиентов. Спорить с ними, все равно, что убеждать дождь идти снизу вверх.

Костюм уже ждал меня на вешалке: темно-серый, из тонкой шерсти, сшитый на заказ у портного, который брал втрое дороже обычного, но и работал так, что его изделия сидели как вторая кожа. Я одевался медленно, методично, каждое движение — часть ритуала перевоплощения. Сначала рубашка, ослепительно белая, с запонками из матового серебра. Затем брюки с идеально отглаженными стрелками. Жилет, пиджак, платок в нагрудный карман. Очки в тонкой роговой оправе — стекла простые, без диоптрий, но с легким затемнением, которое скрадывало выражение глаз и добавляло лицу отстраненного, интеллектуального выражения. Последним штрихом стала трость, которую я извлек из стойки и осмотрел критическим взглядом. На свету «Громовержец» выглядел как дорогой, но совершенно обычный джентльменский аксессуар: черное дерево, серебряный набалдашник в виде головы грифона, лаковое покрытие. Никто не догадался бы, что внутри древка скрыт виброрезонатор, способный обрушить стену, а набалдашник служит фокусирующей линзой для эфирного импульса. Никто, кроме меня и мастера, который эту трость создал. Мастер мертв уже три года, так что секрет остается между мной и грифоном. Грифон, надо отдать ему должное, хранит его безукоризненно.

Я встал перед зеркалом и окинул себя взглядом. Из отражения смотрел совершенно другой человек. Кожаная куртка и волосы, растрепанные дождем, сменились безупречным силуэтом и гладкой прической, которую я зафиксировал каплей воска. Взгляд из-под стекол очков стал рассеянным, чуть близоруким — подобное выражение включалось автоматически, как только оправа касалась переносицы. В этом облике я не выглядел опасным. Я выглядел как человек, который провел молодость за книгами, а зрелость за составлением скучных отчетов. Как человек, которого можно не опасаться.