Мы продолжали идти, и с каждым шагом эхо-тени становились гуще, а песня — громче. В какой-то момент я заметил, что Серафина больше не плачет, но ее лицо изменилось. Черты заострились, взгляд стал жестким, а искры с пальцев текли непрерывным потоком, оставляя в воздухе долго не гаснущие следы. Я знал это выражение — оно появлялось у нее всякий раз перед серьезным боем. Она больше не была потрясена, она была в ярости, и эта ярость, холодная и контролируемая, была опаснее любого оружия.

— Если мы найдем Сердце, — произнесла она, и ее голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то неестественное, как затишье перед бурей, — я хочу, чтобы ты дал мне возможность его уничтожить. Не перенастроить, не ослабить, а полностью, окончательно разрушить, чтобы ни один Архитектор больше никогда не смог питаться чужими душами.

— Уничтожение Сердца может убить их всех, — я обвел рукой эхо-тени. — Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы они перестали быть рабами. Если для этого нужно умереть окончательно — что ж, по крайней мере, это будет их выбор. Не выбор Архитекторов, не выбор Системы, а их собственный, который у них украли двести лет назад.

Я ничего не ответил, но понял ее так глубоко, как только может понять один Искаженный другого. Мы оба знали, что быть запертым в клетке, пусть даже красивой и позолоченной, это худшая из возможных судеб, потому что покой без свободы не стоит того, чтобы его принимать. Наш путь привел нас к развилке: мы стояли на перекрестке двух центральных магистралей, и впереди, в переплетении улиц Изумрудного Квартала, угадывалось огромное куполообразное здание, от которого исходило ровное, успокаивающее тепло, а вокруг него волнами расходилась музыка — та самая семинотная мелодия, которую я воспроизвел у Ворот. Сердце было близко.

— Идем, — повторил я. — Мы почти на месте.

Центральная площадь Эфир-Града открылась перед нами внезапно — словно город, долго водивший нас по лабиринту улиц и переулков, наконец решил, что мы готовы увидеть его сердце, и расступился, раздвинул свои каменные ребра, обнажая то, что пульсировало в самой глубине. Мы вышли из-под арки последнего моста, перекинутого между двумя башнями-камертонами, и замерли, потому что зрелище, представшее перед нами, не укладывалось ни в какие представления о возможном. Я видел много странных вещей за свои двадцать четыре года: подпольные лаборатории, где Техник-Маги выращивали эфирных гомункулов, храмовые ретрансляторы, способные усилием хора поднять в воздух целый квартал, искаженные участки Разлома, где пространство сворачивалось в петли, а время текло вспять. Но ничего из этого не подготовило меня к тому, что я увидел сейчас.

Сердце Эфир-Града парило над площадью.

Оно было огромным — метров тридцать в диаметре, не меньше, — и по форме напоминало не то гигантский кристалл, не то ограненный алмаз, не то музыкальный инструмент неведомой конструкции, каким-то чудом подвешенный в воздухе без единой опоры. Его поверхность, состоявшая из тысяч шестиугольных граней, переливалась всеми оттенками голубого и золотого, и каждая грань пульсировала в собственном ритме, который каким-то непостижимым образом складывался с ритмами соседних граней, образуя единую, сложнейшую полиритмию, от которой вибрировал воздух. Время от времени по поверхности пробегала волна, но не света, а скорее звука, ставшего видимым, и тогда вся площадь наполнялась низким, утробным гулом, который отдавался в костях и заставлял зубы мелко вибрировать.

Вокруг Сердца, на расстоянии примерно десяти метров от его поверхности, мерцала сфера — звуковой кокон, видимый как легкое, едва заметное искажение воздуха, похожее на марево над раскаленной мостовой в полуденный зной. Эта сфера гудела на той самой частоте, которую я уже научился распознавать. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только усиленная до такой степени, что даже моя Сфера Тишины, развернутая на пробу, начала вибрировать в ответ, как струна, тронутая смычком. Я поспешно усилил защиту, и вибрация исчезла, но я знал, что это временно: энергия, заключенная в этом коконе, превосходила все, с чем мне приходилось сталкиваться, на порядки.

— Великий Диссонанс, — прошептал Скит, и его голос, обычно скрипучий и насмешливый, прозвучал почти благоговейно, словно старик вошел в храм и забыл все свои циничные шутки за порогом. — Я видел Сердце издалека, двадцать лет назад, но оно было спящим. Не пело, не пульсировало — просто висело, как мертвый кристалл. А теперь оно... живое.

— Оно не живое, — возразил я, хотя в моем голосе не было уверенности. — Оно — машина. Просто очень, очень сложная машина, которая работает на частотах, недоступных современной акустике. Но машина не может ожить сама по себе. Что-то разбудило ее.

— Или кто-то, — добавила Серафина, и ее зеленые глаза сузились, разглядывая Сердце с тем особым выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда она чуяла опасность. — Смотрите, под Сердцем, у постамента…

Я проследил за ее взглядом и увидел то, что поначалу принял за эхо-тени: несколько полупрозрачных фигур, стоявших вокруг основания площади, прямо под парящим кристаллом, словно они собрались на какую-то церемонию и застыли в ожидании. Но это были не тени.

Серые плащи. Эмблема перечеркнутого камертона. Капюшоны, низко надвинутые на лица. Чистильщики. Пятеро, выстроившиеся полукругом перед алтарем, установленным точно под центром Сердца, массивной каменной плитой, покрытой рунами, светящимися в такт пульсации кристалла. А перед ними, спиной к нам, стояла высокая фигура в таком же сером плаще, но с алым подбоем, знак отличия, который носили только офицеры Инквизиции самого высокого ранга.

Я узнал его раньше, чем он успел обернуться. По тому, как он держал голову. По тому, как воздух вокруг него вибрировал на низкой, угрожающей частоте. По той особой, ломаной грации, с которой он переминал вес с пятки на носок, словно готовясь нанести удар. Инквизитор Вален.

— Великий диссонанс, — выдохнул Скит и попятился обратно под арку, инстинктивно хватаясь за глушитель. — Они здесь. Как, бездна их забери?

— Второй вход, — прошептала Серафина, отступая в тень мостовой арки. Ее рука легла на мое запястье, и в этом прикосновении было железное, не терпящее споров требование: не двигайся, не дыши, не выдай нас неосторожным звуком. — Должен быть второй вход. Холланд писал о сети подземных коммуникаций. Вален работает на Кворум, а Кворум строил этот город. У них все ключи.

— И мы, конечно, опоздали на вечеринку, — прошептал я, чувствуя, как в груди разрастается глухая, липкая злость на самого себя.

Вален медленно повернул голову. Не обернулся, а просто чуть склонил ее вбок, словно прислушиваясь к едва уловимому звуку. Чистильщики за его спиной не двигались, но я видел, как под тканью плащей напряглись плечи, как их пальцы скользнули к эхо-дубинкам. Нас могли не видеть. Но они что-то чувствовали.

— Уходим, — прошипел Скит, дергая меня за рукав. — Ты хоть посмотри на них, парень. Пятеро чищеных, а с ними сам Инквизитор. Нас трое, у меня три заряда в глушителе и два запасных, у тебя руки да трость. Не те пропорции, чтобы играть в героев.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле, потому что Серафина уже не смотрела на инквизиторов. Она повернулась к стене справа от арки, туда, где под слоем вековой пыли и паутины смутно угадывалась дверь. Не парадный вход, не портал для торжественных процессий, а служебный лаз, запертый на простой механический засов, проржавевший, но все еще державший форму.

— Сюда, — сказала она беззвучно одними губами и потянула засов с такой силой, что тот подался с протяжным, тошнотворным скрипом.

Вален резко обернулся.

Голубые глаза, горящие все тем же неестественным огнем вживленных резонаторов, скользнули по темным окнам домов, по пустым аркам, по каменному кружеву мостов, перекинутых через каналы. На мгновение его взгляд замер на нашей арке. Уголок тонких губ чуть приподнялся.