Тем временем четвертый Чистильщик, самый опасный из группы, судя по нашивкам на рукаве, — сержант, командир отряда, — не стал тратить время на песни, а выхватил из-за пояса короткий жезл, увенчанный резонансным кристаллом. Я узнал эту модель: «Вопль-7», армейский образец, стреляющий сфокусированными звуковыми импульсами. На близком расстоянии он пробивал даже Сферу Тишины, если она была недостаточно плотной. Сержант выстрелил, и я почувствовал, как моя защита дрогнула, пропуская часть энергии — плечо обожгло болью, словно по нему ударили раскаленным прутом.

Серафина не дала ему выстрелить второй раз. Ее диск, брошенный сбоку, вонзился в жезл, и резонансный кристалл взорвался с оглушительным визгом, разлетаясь осколками. Сержант отшатнулся, но у него оставалась эхо-дубинка на поясе, которой он и попытался воспользоваться, разворачиваясь к Серафине. Она была слишком близко.

Дубинка опустилась ей на левое предплечье — тот самый скользящий удар, который она почти блокировала, но не до конца. Серафина вскрикнула, отпрыгнула, и я увидел, как ее рука безвольно повисла вдоль тела. Ярость, которую я обычно держал под контролем, угрожающе поднялась откуда-то из глубины, но я задавил ее усилием воли, потому что ярость в бою — плохой советчик, особенно когда противник вооружен и опытен.

Сержант уже замахивался для второго удара, который должен был прийтись Серафине в голову. Я разорвал дистанцию одним прыжком, который Джиан Вэй назвал бы «позорным отсутствием грации, но впечатляющей скоростью», и встретил дубинку рукоятью трости. Дерево, усиленное металлическим сердечником, выдержало удар. Я использовал инерцию противника, чтобы развернуть его вокруг оси, и нанес серию коротких, точных ударов: горло, солнечное сплетение, основание черепа. Три удара, три точки, изученные мной на анатомических схемах еще в те годы, когда другие дети играли в мяч, а я — в «найди болевую точку» с наставником, который никогда не поддавался. Сержант рухнул лицом в пол, даже не успев осознать, что проиграл.

Тишина наступила так же внезапно, как начался бой. Четыре тела лежали на лестнице и у ее подножия, и только тяжелое дыхание — мое и Серафины — нарушало тишину архива.

Я опустился на колено рядом с ней. Она сидела, привалившись спиной к стеллажу, и баюкала раненую руку. Лицо ее было бледным, но в зеленых глазах горел все тот же упрямый огонь, который я видел там с первой нашей встречи.

— Покажи, — потребовал я.

Она поморщилась, но позволила мне осмотреть предплечье. Эхо-дубинка оставила характерный ожог — кожа покраснела и начала опухать, но кость, кажется, была цела. Растяжение, возможно, трещина, но не перелом, и это было главной хорошей новостью за последние полчаса. Я стянул шарф с ее шеи, не спрашивая разрешения, и начал делать импровизированную повязку.

— Ты знаешь, что это мой любимый шарф, — произнесла она слабым голосом, в котором, однако, уже прорезались знакомые нотки сарказма, и я понял, что самое страшное позади.

— Куплю тебе новый, — пообещал я, затягивая узел. — В подарок к совместному проникновению, которое не закончилось поджогом.

— Технически, — она попыталась усмехнуться, но вышло кривовато, и в уголке ее губ запеклась кровь из прокушенной при падении губы, — поджог все-таки был. Мой диск прожег ковер на лестнице. Ты просто не заметил.

— Я замечу это позже, когда буду выставлять счет Инквизиции за испорченное настроение.

Я помог ей подняться. Стоять она могла, но идти быстро — нет. А Чистильщики, которых мы вырубили, были только первой волной: сигнал тревоги уже ушел, и через пятнадцать-двадцать минут сюда прибудет подкрепление, возможно, во главе с самим Инквизитором Валеном. Оставался один выход.

Я передал Серафине ее метательные диски, которые подобрал с пола, затем подхватил дневник Холланда, засунул его во внутренний карман плаща и, не спрашивая разрешения, поднял Серафину на руки. Она была легче, чем выглядела, — сказывалась та особая худоба, которая свойственна Искаженным, чей организм тратит больше энергии на поддержание резонанса, чем на наращивание мышечной массы. Она попыталась возражать, но я пресек это единственным взглядом поверх очков, который, как я надеялся, выражал решимость, а не панику.

— Ты не сможешь тащить меня по всему архивариусу, — запротестовала она.

— Здесь есть черный ход, — ответил я, направляясь к дальней стене, где, согласно плану, который я изучил заранее, находилась вентиляционная шахта, ведущая на поверхность. — Я нашел его на схеме, пока ты просматривала папки. Шахта выходит в переулок за особняком. Через десять минут мы будем в безопасности. Если ты конечно сможешь взбираться по скобам одной рукой.

— Даже не сомневайся. Ты всегда все планируешь заранее?

— Это моя профессия, — я перехватил ее поудобнее и ускорил шаг. — И мое проклятие. Как сказал бы мой наставник: «План — это то, что отличает выжившего от покойника».

— Твой наставник был занудой.

— Он был мудрецом. И он бы тебе понравился — вы оба обожаете создавать проблемы, а потом героически их решать.

Она тихо рассмеялась, но смех тут же оборвался стоном боли, потому что смех заставил ее дернуть раненой рукой. Я поставил девушку и прошел вдоль стен, ведя ладонью по стеллажам, пока не заметил то, что искал: тонкую, едва заметную линию в каменной кладке, которая образовывала контур дверного проема.

— Серафина, — позвал я. — Посвети сюда.

Она подошла, морщась от боли, и направила свет эхо-фонаря на стену. Контур стал отчетливее — потайная дверь, замаскированная под кладку, с едва заметной рунной панелью на уровне глаз..

Замок на потайной двери был механическим, а не эфирным — Холланд, видимо, рассудил, что в случае опасности у него может не быть времени или сил на активацию эхо-схемы. Я нажал на рунную панель и сдвинул ее в сторону; за ней обнаружилась узкая винтовая лестница, вырубленная прямо в скальной породе и ведущая наверх.

— Скорее всего, этот ход выходит где-то за пределами особняка, — сказал я, подхватывая Серафину за талию, чтобы принять часть ее веса. — Холланд не стал бы рисковать и выводить его обратно в дом. Сможешь подняться?

— Смогу, — она упрямо сжала зубы. — Но ты иди первым. Если я упаду, не хочу утянуть тебя за собой.

— Ты не упадешь. Потому что первой пойдешь ты.

Лестница была крутой и узкой, рассчитанной на одного человека. Серафина поднималась медленно, опираясь здоровой рукой на стену, то и дело оглядываясь. Один раз она поскользнулась на стертой ступени, но я успел подхватить ее за запястье и удержать. Она ничего не сказала, только коротко выдохнула, и мы продолжили подъем.

Минут через десять лестница закончилась люком. Я обошел девушку и толкнул его плечом, створка подалась, открывая вид на звездное небо. Мы выбрались наружу — в заброшенный сад за особняком, скрытый от улицы густыми зарослями одичавшего кустарника. Люк был замаскирован под основание старого фонтана, давно пересохшего и заросшего мхом. Никому бы и в голову не пришло искать здесь выход из подземного хранилища.

Я помог Серафине выбраться, закрыл люк и набросал сверху листьев и веток для маскировки. Затем подхватил ее под руку, и мы двинулись прочь от особняка — через соседние дворы, подальше от улицы Звонарей, где в любой момент могли появиться патрули.

Моя квартира располагалась на пятом этаже доходного дома на улице Медных Труб — узкой, мощеной щербатым булыжником артерии, соединявшей ремесленные кварталы с восточной окраиной Верхнего города. Дом был достаточно высоким, чтобы из окон открывался вид на шпили храма Святого Резонанса, и достаточно старым, чтобы консьерж не задавал вопросов о посетителях, приходящих и уходящих в неурочные часы. Я выбрал это место шесть лет назад, когда впервые понял, что моя жизнь будет поделена на дневную и ночную, и с тех пор ни разу не пожалел о выборе. Толстые каменные стены глушили звуки, лестничные пролеты не скрипели, а соседи были настолько поглощены собственными заботами, что не замечали, даже если я возвращался под утро в порванной куртке и с кровоподтеками на лице — впрочем, последнее случалось редко, потому что я предпочитал, чтобы синяки доставались противнику.