Первая запись была датирована пятнадцатилетней давностью. Почерк был ровным, уверенным, буквы стояли прямо, а строки ложились параллельно краю страницы, как солдаты на параде:

«Сегодня приобрел первый фрагмент тартарианской карты. Продавец, старый контрабандист с Нижнего базара, клянется, что фрагмент извлечен из Разлома на глубине двухсот метров. Металл теплый на ощупь и издает звук, если провести по нему ногтем. Я начинаю верить, что дед был прав: Тартар — не миф, а забытая реальность, похороненная под тоннами земли и лжи».

Я пролистал несколько страниц вперед. Дневник велся нерегулярно, но каждая запись была подробной. Холланд фиксировал каждую находку, каждую экспедицию, каждый контакт. Где-то посередине тома записи стали более нервными, буквы запрыгали, и кое-где чернила расплывались от капель — то ли пота, то ли слез, то ли пролитого кофе, что в три часа ночи после очередной бессонной гипотезы было бы неудивительно.

«Я слышу ее. Сначала думал, что это шум в ушах, последствие долгой работы с эхо-приборами. Но теперь я уверен: это не шум, это песня. Она звучит на частоте, которую не берет ни один инструмент, и она становится громче, когда я смотрю на карту Разлома. Эфир-Град не мертв — он поет. Он ждет».

Серафина подошла и встала у меня за плечом, читая вместе со мной. Ее дыхание участилось — верный признак того, что она нашла информацию, связанную с ее интересами, и теперь обрабатывает ее с той скоростью, на какую способен только тренированный искаженный разум.

— Он слышал песню города, — прошептала она. — Как и брат Петрос. Как и свидетели на местах убийств.

— Да, — я перевернул страницу и замер.

Мы дошли до записи, которая была сделана всего за неделю до смерти Холланда, и именно она заставила кровь быстрее побежать по моим жилам. Почерк здесь был почти нечитаемым, буквы наползали друг на друга, строчки заваливались вправо — классический графологический признак крайнего возбуждения, граничащего с манией:

«Я нашел его. Не сам город — до него еще далеко, — но способ увидеть его. Эхо-проектор, настроенный на частоту Сердца, показал мне картинку. Эфир-Град ЦЕЛ. Он не разрушен, понимаете? Все эти двести лет он простоял нетронутым, законсервированный в момент катастрофы. Улицы, башни, купола — все на месте. И он живой. В том смысле, в каком живым можно назвать спящего человека, подключенного к аппарату, который питает кого-то другого. Я понял, что город — это батарея. Сердце Эфир-Града — гигантский резонатор, преобразующий души жителей в эфирную энергию. Эта энергия куда-то уходит, и я догадываюсь куда. Кворум. Тайный Кворум Архитекторов, который, по легенде, погиб вместе с городом. Они не погибли. Они питаются Эфир-Градом уже двести лет. И они НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ОН ВЕРНУЛСЯ».

Последняя фраза была подчеркнута трижды — так же, как в письме Вирджинии. Те самые слова, которые Август написал жене перед смертью, а до этого — вывел в дневнике. Он знал, что за ним придут; он знал, что его убьют, но все равно продолжал расследование, и в этом было что-то глубоко человеческое и одновременно пугающее, словно он уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

— Кворум, — произнесла Серафина, и ее голос дрогнул, что бывало с ней крайне редко. — Я подозревала, что Архитекторы не исчезли после Диссонанса, но доказательств не было. А здесь — прямое указание. Калеб, если этот дневник станет достоянием общественности...

— Никто не поверит, — я покачал головой. — Одна запись сумасшедшего промышленника — не доказательство. Нам нужно больше. Нужно найти сам эхо-проектор и посмотреть на город своими глазами. И, судя по дневнику, проектор где-то здесь, в архиве.

Я продолжил листать дневник. Последние записи были самыми тревожными:

«Проектор работает. Я видел Город. Но там есть кое-что еще — страж. Я называю его Певцом, потому что он поет на той самой частоте, которую я слышу последние месяцы. Семьдесят два герца, частота сердца, но модулированная таким образом, что способна останавливать это сердце в одно мгновение. Певец охраняет подходы к Сердцу. Без защиты пройти невозможно, но я разработал теорию: если использовать диссонансную частоту в противофазе, можно нейтрализовать Певца. Проблема в том, что для этого нужен Искаженный — только их организм способен выдержать такую нагрузку. Я пытался найти добровольца, но Инквизиция выслеживает их быстрее, чем я успеваю установить контакт…».

Я закрыл дневник, переваривая прочитанное. Значит, Холланд знал о Певце. Знал о запрещенной частоте. Знал, что для прохода нужен Искаженный. И его убили до того, как он нашел такого добровольца. Серафина и я — мы были теми, кого он искал, и это осознание пришло к нам обоим одновременно, потому что Серафина вдруг посмотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать при всем желании: смесь азарта, страха и какого-то странного, горького торжества.

— Он искал нас, — сказала она тихо. — Искаженных, способных работать с диссонансными частотами. Мы ключ.

— Мы мишень, — поправил я. — Те, кто убил Холланда и брата Петроса, будут охотиться за нами с удвоенной силой, как только поймут, что мы приближаемся к разгадке. И, судя по тому, что я слышу, — я поднял палец, призывая к молчанию, — они уже здесь.

Сверху, с уровня цокольного этажа, донесся характерный гул: эхо-пломба на входной двери сработала, и теперь по лестнице спускались тяжелые, обутые в кованые сапоги шаги. Мгновение спустя к шагам присоединился гул голосов, и я узнал эту манеру пения — низкий, гортанный распев, вибрирующий на частоте, вызывающей тошноту. Чистильщики. И, судя по слаженности их голосов, не менее четырех человек. Против нас двоих, один из которых еще не до конца оправился от вчерашнего эфирного истощения.

— Сколько у тебя зарядов? — спросила Серафина, сбрасывая плащ и вынимая из-за пояса два метательных диска с резонансными гранями. Я не спрашивал, откуда они у нее; у Серафины всегда находилось оружие в самых неожиданных местах, и задавать вопросы было так же бессмысленно, как пытаться переспорить эхо.

— Хватит, — я взял трость наизготовку и быстро оценил помещение с тактической точки зрения, — но в замкнутом пространстве их преимущество. Четыре голоса, работающих в унисон, способны обрушить свод нам на головы. Нужно рассредоточить их, заставить петь поодиночке.

— Предлагаю встречную атаку, — Серафина шагнула к лестнице, и на ее ладонях уже плясали голубоватые искры — верный признак того, что она готовит «искру», свою фирменную ослепляющую вспышку, которая выжигала сетчатку на добрых полминуты. — Я ослеплю передовых, ты глушишь задних. И постарайся на этот раз не сломать трость — она тебе еще пригодится для имиджа интеллигента.

— За трость не волнуйся, — ответил я, разворачивая Сферу Тишины на полную ширину, до четырех метров в диаметре. — Волнуйся за свой метательный диск, который в прошлый раз угодил в водосточную трубу.

— Это был рикошет!

— Это был промах.

Первый Чистильщик появился на лестнице, и его губы уже складывались в «Слово Оков», стандартную парализующую песню, способную обездвижить взрослого мужчину на четверть часа. Серафина метнула диск раньше, чем он закончил первый такт: резонансная грань вспыхнула в полете, и в замкнутом пространстве лестницы грянула ослепительная, выжигающая зрение вспышка. Чистильщик вскрикнул, схватился за лицо и отшатнулся, врезавшись в своего напарника, который как раз спускался следом. Образовалась заминка — те несколько секунд сумятицы, которые были нам нужны.

Я метнулся вперед, сокращая дистанцию, и встретил третьего Чистильщика, который успел спрыгнуть с лестницы и теперь разворачивал боевую стойку. Он был крупнее предыдущих, с массивным эхо-кастетом на правой руке, и его голос звучал ниже — бас, способный разрушать каменную кладку. Он запел «Слово Камня», но моя Сфера Тишины уже накрыла его, и песня оборвалась на середине, превратившись в беспомощный хрип. Бас, лишенный эфирной подпитки, стал просто громким звуком — неприятным, но не смертельным. Я ударил тростью в колено, и когда Чистильщик согнулся, добавил набалдашником в висок, отправляя его в глубокий нокаут.