— А если я дам тебе выбор? — спросил я, останавливаясь в десяти шагах от него. Серафина была между нами — без сознания, уязвимая, но живая. Я чувствовал ее дыхание. Слабое, но ровное. — Если я заставлю тебя замолчать? Не убью, а просто отключу. На минуту. На десять секунд. Достаточно, чтобы забрать ее.

— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ ПРОСИШЬ, — ответил Певец. Его голос стал тише. И в этой тишине, в этом внезапном, почти человеческомпочти, я услышал не угрозу. Я услышал мольбу. — МОЛЧАНИЕ ДЛЯ МЕНЯ — ЭТО СМЕРТЬ. НАСТОЯЩАЯ. ТА, ПОСЛЕ КОТОРОЙ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ. ТЫ ГОТОВ УБИТЬ МЕНЯ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЕЕ?

Я посмотрел на Серафину. На ее бледное лицо. На опаленные края одежды. На руки — руки, которые всего несколько часов назад тянулись к пламени, а теперь лежали неподвижно, пальцы чуть подрагивали в такт пульсации Сердца.

— Да, — сказал я. — Готов.

Певец медленно опустил руку-клинок. Он смотрел на меня — и я видел, что внутри этого чудовища, внутри этого коллажа из металла и плоти, внутри этого двухсотлетнего стража все еще теплится что-то человеческое. Что-то, что хочет смерти. Что-то, что боится ее. Что-то, что устало ждать.

— ТОГДА ДЕЙСТВУЙ, — произнес он. — НО ЗНАЙ: КОГДА Я ЗАМОЛЧУ, ПРИДУТ ДРУГИЕ. ХРАМЫ-РЕТРАНСЛЯТОРЫ УЖЕ ЧУВСТВУЮТ ДИССОНАНС. ИНКВИЗИЦИЯ БУДЕТ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ УСПЕЕШЬ ВЗДОХНУТЬ. ТЫ СПАСЕШЬ ЕЕ, НО ПОГУБИШЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

— Это моя забота, — ответил я.

Я шагнул вперед, сокращая расстояние. Сфера Тишины сомкнулась вокруг Певца, и я почувствовал, как его песня — многовековая, бесконечная песня стража — начала глохнуть. Он не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел на меня светящимися глазами, и в этом взгляде было столько боли, что у меня защемило в груди.

— Прости, — сказал я.

И сжал сферу.

Певец замер. Его многоголосый хор издал последний, сдавленный звук — не крик, не стон, а что-то среднее между вздохом и молитвой, — а потом он рухнул на колени. Металлические пластины его тела потемнели, кристаллы потускнели, голубой огонь в глазницах погас. Он не умер, я не убивал его. Но он замолчал. Надолго ли, я не знал.

Я бросился к Серафине, подхватил ее на руки. Она была легче, чем я ожидал или это усталость сделала меня слабее. Ее голова безвольно откинулась назад, губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать во сне.

— Серафина, — позвал я, перехватывая ее поудобнее. — Ты жива, дура ты эдакая. Ты жива. А теперь мы убираемся отсюда, пока он не очнулся.

Скит, до этого стоявший в тени арки с глушителем наготове, вышел вперед.

— Я прикрою, — сказал он. — Ты неси ее. Только быстро.

Я зашагал к выходу с площади. Сзади слышалось тяжелое дыхание Скита и его приглушенные проклятия он ковылял, стреляя наугад по теням, в которых ему чудились Чистильщики. На самом деле площадь была пуста. Вален и его отряд ушли или затаились слишком глубоко, чтобы высовываться, пока Певец разбирался с непрошеными гостями.

Мы выбрались в техническую галерею, ту самую, откуда пришли, и только тогда я позволил себе остановиться и перевести дыхание. Серафина зашевелилась в моих руках, застонала, потом открыла глаза. Мутные, невидящие. Потом в них появилась узнавание.

— Калеб? — прошептала она. — Ты… ты пришел.

— Ты как маленький ребенок, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло — то ли от усталости, то ли от того, что я боялся сорваться на крик. — Уходишь, когда на тебя не смотрят. Делаешь глупости. Влипаешь в истории. А потом приходится тебя вытаскивать, как котенка из канализации.

— Динамит не сработал, — пробормотала она, все еще не совсем приходя в себя. — Кокон… кокон жрет любую энергию. Я ударила по нему всем, что было, а он только ярче засветился. И тут пришел этот… этот…

— Я знаю, — сказал я. — Молчи. Отдыхай. Поговорим потом.

— Я была неправа, — выдохнула она, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты был прав. Третий вариант… он нужен. Потому что динамит не работает, а я чуть не сдохла по глупости.

— Я знаю, — повторил я.

— Перестань говорить «я знаю»! — она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но рука безвольно упала. — Я… я хочу сказать, что… что ты меня спас. И что я…

— Потом, — сказал я, и мой голос стал мягче. — Все потом. Сейчас — выбираемся отсюда и возвращаемся в убежище. У меня есть схема. И кажется, я понял, как перенастроить камертоны, чтобы разомкнуть контур.

— Правда? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах, сквозь усталость и боль, пробивался тот самый огонь, который я так боялся погасить. Не крик. Не пламя. А что-то более хрупкое. Более важное.

— Правда, — солгал я. Потому что схема была готова только наполовину, а вторую половину я понятия не имел, как доделывать. Но ей сейчас не нужно было знать правду. Ей нужно было верить, что мы не зря прошли через весь этот ад.

Скит, ковылявший сзади, хмыкнул и покачал головой.

— Голубки, — проворчал он. — Я тут умираю от усталости, рана кровоточит, а они воркуют. Пошли уже, пока этот металлический солист не очухался и не устроил нам бис.

Я пошел вперед, держа Серафину на руках, и тишина технической галереи сомкнулась за нашими спинами. Но даже в этой тишине я все еще слышал песню Певца — приглушенную, далекую, но неумолимую. Он очнется. И когда он очнется, он придет за нами снова. Потому что он Страж. Потому что у него нет выбора.

В отличие от нас.

Я опустил Серафину на мостовую у подножия ближайшего камертона, подальше от линии огня. Она по-прежнему была без сознания, но дыхание выровнялось, а пульс, который я нащупал на ее запястье, бился ровно и значительно сильнее, чем минуту назад. Дикий эфир Разлома делал свое дело, Искаженные восстанавливались быстрее обычных людей, и я мысленно поблагодарил ту самую мутацию, которую Синод объявил проклятием. Без нее Серафина была бы уже мертва. С ней у нее оставался шанс, и я намеревался этот шанс использовать.

Я выпрямился и повернулся лицом к Певцу. Страж Сердца стоял в центре площади, и его многоголосый хор звучал все так же — низко, тягуче, на одной бесконечной ноте, от которой вибрировали кости. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, и в этом огне я читал не угрозу, а странную, почти человеческую покорность судьбе, которую он не выбирал, но которую вынужден был нести. Впрочем, покорность не мешала ему быть смертельно опасным, а жалость к тюремщику, пусть даже и невольному, была роскошью, которую я не мог себе позволить.

— Значит, ты все-таки решил драться, — произнес я, перехватывая трость обеими руками и разворачивая Сферу Тишины на полный радиус. — Я надеялся, что мы сможем договориться.

— ДОГОВОРЫ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ МОЯ ПЕСНЯ, — ответил Певец. — ТЫ ХОЧЕШЬ ОСТАНОВИТЬ СЕРДЦЕ. Я ДОЛЖЕН ЕГО ЗАЩИЩАТЬ. ВЫБОРА НЕТ НИ У ТЕБЯ, НИ У МЕНЯ. ТАК БЫЛО ЗАДУМАНО.

— Мой наставник говорил, что любой замысел можно пересмотреть, если он ведет к бессмысленным жертвам, — я сделал шаг вперед, и «поющий металл» под моими ногами отозвался глухим звоном. — Твой создатель, Кассиан, запрограммировал тебя убивать, но он не дал тебе права выбирать. Я даю тебе это право сейчас. Отойди. Дай мне попытаться освободить души так, как я считаю нужным, — без взрыва, без разрушения, без новых смертей. Если у меня не получится, тогда можешь петь свою колыбельную. Но дай мне хотя бы попробовать.

Певец молчал. Его хор затих на мгновение, и в наступившей тишине я слышал только собственное дыхание да далекий пульс Сердца, парящего над площадью. А потом он покачал головой — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— НЕ МОГУ. ПЕСНЯ УЖЕ ЗВУЧИТ. ОНА ЗВУЧИТ ВСЕ ДВЕСТИ ЛЕТ, И Я НЕ МОГУ ЕЕ ОСТАНОВИТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ХОТЕЛ. ВЫХОД ТОЛЬКО ОДИН — ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ЗАМОЛЧАТЬ СИЛОЙ.

— Ну, раз ты настаиваешь, — я вздохнул и покрепче перехватил трость. — Тогда не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Первый удар я нанес без предупреждения — Сфера Тишины, расширенная до предела, рванулась вперед и врезалась в звуковой барьер Певца, словно таран. Две частоты столкнулись, и площадь наполнилась визгом, который слышали не уши, а все тело разом. Певец покачнулся, но устоял, и его ответная атака не заставила себя ждать. Нота изменилась, стала выше, пронзительнее, и моя Сфера пошла трещинами. Я усилил защиту, перераспределил резерв, но давление нарастало с каждой секундой.