— Калеб, он слишком силен! — крикнул Скит откуда-то сбоку. Он стоял, привалившись к камертону, и его лицо было серым, как пепел. — Его питает само Сердце! Ты не пробьешь его в лоб!

— Предложи что-нибудь получше! — огрызнулся я, уклоняясь от удара кристаллического клинка, который рассек воздух в том месте, где только что была моя голова.

— Попробуй клинки! Те, которыми ты резал Чистильщиков! Если пробьешь его защиту, сможешь добраться до резонатора!

Я не стал тратить время на ответ. «Плач Эфира» сорвался с моих пальцев — два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю. Я метнул их одновременно, целясь в стыки между металлическими пластинами на корпусе Певца, туда, где должна была находиться его энергетическая сердцевина. Клинки ударили в цель, и Певец издал вопль — многоголосый, раздирающий барабанные перепонки, полный боли и ярости. Одно лезвие застряло в плече, второе вонзилось в бок, и из ран хлынул голубоватый эфирный дым, смешанный с обрывками песни, которая на мгновение сбилась с ритма.

— ТЫ ДЕЛАЕШЬ МНЕ БОЛЬНО, — произнес Певец, и в его голосе не было угрозы — только удивление, почти детское, словно он забыл, что такое боль, и теперь вспоминал. — ДАВНО НИКТО НЕ ДЕЛАЛ МНЕ БОЛЬНО. ПОСЛЕДНИМ БЫЛ ТВОЙ НАСТАВНИК.

Я замер. Клинки воли погасли в моих пальцах, и я уставился на Певца.

— Мой наставник? Ты знал Джиан Вэя? — спросил я.

— ЗНАЛ, — ответил Певец, и его многоголосый хор зазвучал тише, почти интимно. — ОН ПРИХОДИЛ СЮДА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД — НЕ С ТОБОЙ, С ДРУГИМ УЧЕНИКОМ. ОНИ ХОТЕЛИ ОСТАНОВИТЬ СЕРДЦЕ, КАК И ТЫ. Я СПЕЛ ДЛЯ НИХ КОЛЫБЕЛЬНУЮ, НО ДЖИАН ВЭЙ УШЕЛ — ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО СМОГ УЙТИ ОТ МОЕЙ ПЕСНИ. ЕГО УЧЕНИК ОСТАЛСЯ ЗДЕСЬ.

Я вспомнил слова Джиан Вэя о том, что у него был другой ученик до меня, что он погиб в Разломе, что эта потеря до сих пор тяготит наставника, хотя тот никогда не показывал этого. Значит, это был не просто Разлом — это был Эфир-Град. Джиан Вэй проходил здесь, сражался с Певцом и выжил — единственный выживший из двух экспедиций.

— Если он смог уйти, смогу и я, — произнес я, поднимая трость.

— ОН УШЕЛ, ПОТОМУ ЧТО ПРИНЯЛ МОЮ ЖЕРТВУ, — ответил Певец. — ОН ОСТАВИЛ МНЕ СВОЕГО УЧЕНИКА. ТЫ ГОТОВ СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ? ОСТАВИТЬ СВОЮ ПОДРУГУ И БЕЖАТЬ?

— Нет, — сказал я. — Я не оставлю ее, и я не оставлю город. Я найду третий вариант, даже если для этого мне придется разобрать тебя на запчасти. А то, что Джиан Вэй пожертвовал учеником, — это его грех, а не мой.

— ТОГДА ДЕРИСЬ, — хор зазвучал громче, и в нем прорезалась та самая нота — семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс. — ДЕРИСЬ, УЧЕНИК ДЖИАН ВЭЯ, И ПОСМОТРИМ, ПРЕВЗОШЕЛ ЛИ ТЫ СВОЕГО УЧИТЕЛЯ.

Бой возобновился. Я использовал все, чему меня учили, Сферу Тишины для защиты, клинки воли для атаки, виброудары через трость для разрушения брони Певца. Но каждый мой удар, даже самый точный, даже самый сокрушительный, оставлял лишь временные повреждения, которые затягивались быстрее, чем я успевал нанести следующий. Певец же, напротив, наращивал давление: его нота становилась громче, пронзительнее, и моя Сфера Тишины, еще недавно казавшаяся непробиваемой, теперь прогибалась под этим напором, как парус под штормовым ветром. Я чувствовал, как резерв тает, как силы покидают меня, как боль за левым глазом становится невыносимой, и понимал: еще минута-другая — и я проиграю.

И тогда заговорил Скит.

— Калеб, — произнес он, и его голос, обычно скрипучий и насмешливый, прозвучал странно спокойно, почти умиротворенно. — У меня есть идея.

Я обернулся и увидел, что старик выпрямился во весь рост. Его лицо, только что серое и изможденное, обрело какое-то новое выражение — не страха, не отчаяния, а решимости, смешанной с облегчением. Он расстегнул куртку и извлек из внутреннего кармана небольшой предмет, завернутый в промасленную тряпицу. Когда он развернул ткань, я увидел резонатор — старый, тартарианской работы, с потускневшими рунами и треснувшим корпусом, но все еще излучающий слабое голубоватое свечение.

— Я говорил тебе, что был Техник-Магом, — сказал Скит, и его губы растянулись в той самой щербатой ухмылке, которую я так хорошо изучил за время нашего путешествия. — Но я не говорил, что сохранил свой резонатор. Инквизиция думала, что вырезала его, когда я бежал в Разлом, но я спрятал запасной. Двадцать лет я восстанавливал его по крупицам, по деталям, по обрывкам схем. Думал, что он мне понадобится, когда я решусь на последний шаг. И вот, кажется, время пришло.

— Что ты собираешься делать? — спросил я, хотя уже догадывался.

— То, чего не сделал двадцать лет назад, — он посмотрел на Певца, и в его глазах больше не было страха. — Я отдам долг. Маркус, мой напарник, которого я продал этому существу, — он здесь, я слышу его голос в хоре. Я не могу вернуть его к жизни, но я могу сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. И твоя подруга, и ты сам — вы не должны умирать здесь. Вы должны закончить начатое. А я — я должен наконец поступить правильно.

Он прижал резонатор к груди и запел. Это не было «Слово Камня» или «Слово Оков», которые использовали Гармонизаторы, — нет, это была простая, почти народная мелодия, старый тартарианский гимн, который, наверное, пели еще до Великого Диссонанса. Голос Скита, обычно хриплый и надтреснутый, зазвучал чисто, сильно, и резонатор вспыхнул ярким голубым светом, отзываясь на каждую ноту. Я почувствовал, как воздух вокруг нас задрожал, как частота Певца начала сбиваться, как его хор издал короткий, резкий вопль — не боли, а замешательства, словно в стройную мелодию вклинился посторонний звук и разрушил ее.

— НЕТ! — взревел Певец, и в его голосе впервые прозвучал страх. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, СТАРИК? ТЫ НЕ МОЖЕШЬ... ТЫ НЕ ДОЛЖЕН...

— Я должен, — ответил Скит, и его голос слабел, но улыбка оставалась. — Я должен был еще тогда. Прощай, Певец. Прощай, город. Прощай, Калеб. Передай ей, что я все-таки не такой уж скользкий тип.

Свет резонатора стал невыносимо ярким, а потом раздался звук — один-единственный, чистый, как удар колокола, и Скит рухнул на мостовую, и его тело было легким и пустым, как оболочка, из которой ушла вся жизнь. Нота, которую он издал, ударила в Певца с такой силой, что тот пошатнулся и замер, его хор оборвался на середине, многоголосый аккорд рассыпался на отдельные голоса, которые зазвучали вразнобой, потеряв всякую гармонию. Звуковой кокон вокруг Сердца дрогнул и пошел рябью, а голубой огонь в глазницах Певца замерцал и потускнел. Этого мгновения — этих нескольких секунд, пока страж был дезориентирован, пока его песня сбилась, пока защита Сердца ослабла, — мне хватило.

Я опустился на колени рядом со Скитом и взял его за руку. Он был еще жив — едва-едва, на самом пределе, и его губы шевелились, пытаясь что-то сказать.

— Я вернул долг, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Теперь скажи мне... скажи, что город был прекрасен. Я должен знать, что все это было не зря. Что Маркус погиб не напрасно. Что двадцать лет страха и вины стоили того, чтобы прийти сюда и увидеть... увидеть...

Он закашлялся, и из его горла вырвался хриплый, прерывистый вздох. Я сжал его ладонь крепче и, не отпуская, посмотрел в его глаза — те самые, которые когда-то смотрели на меня с циничной усмешкой и хитрым прищуром, а теперь смотрели с надеждой и страхом.

— Да, — ответил я, и мой голос прозвучал глухо, но твердо. — Он был прекрасен. Эфир-Град, Скит, — самый прекрасный город из всех, что я видел. Его улицы поют, его башни касаются небес, его жители все еще здесь, и они ждут освобождения. И вы помогли им, Скит. Вы вернули им надежду.

Старик улыбнулся — в последний раз, той самой щербатой улыбкой, которая так раздражала меня еще неделю назад, а теперь казалась почти родной. Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, ослабли, дыхание остановилось, а взгляд, устремленный в свод пещеры, стал пустым и бесконечно далеким. Я закрыл ему глаза и поднялся на ноги.