— В каком смысле? — я прищурился и подался вперед, кладя ладони на стол.

— За месяц до смерти Август изменился. Он стал рассеянным, раздражительным, почти перестал спать. Говорил, что «слышит песню» — не ушами, а где-то внутри, словно сам воздух вибрирует. Я думала, что это переутомление, предлагала обратиться к врачу. А потом он исчез на четыре дня, и когда вернулся, привез эту карту. Он был в эйфории, говорил, что «разгадал последнюю загадку» и что скоро весь мир узнает правду. А через три дня он был мертв.

Я помолчал, обдумывая ее слова. «Слышал песню» — это могло быть симптомом эфирного отравления, которое случается, когда человек долго находится в зоне активного резонанса. Или это могло быть проявлением скрытой чувствительности к эфиру — того, что Синод называет «диссонансом» и что превращает обычного человека в Искаженного. В любом случае, Август Холланд явно столкнулся с чем-то, что изменило его восприятие реальности.

— Госпожа Холланд, — произнес я наконец, — я возьмусь за это дело. Но вы должны понимать: то, что ваш муж нашел в Разломе, может быть опасно не только для меня, но и для вас. Люди, которые убили вашего мужа и трех Гармонизаторов из храма Святого Резонанса, не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свою тайну. Вам лучше на время покинуть город, уехать к родственникам или за границу. И никому, — я поднял палец, акцентируя каждое слово, — никому не говорите, что были у меня. И я вынужден поднять стоимость услуг вдвое. Если вас устраивает, готов преступить уже сегодня.

Она кивнула, и на ее лице отразилось облегчение, смешанное с тревогой. Вирджиния Холланд явно была готова к такому ответу — возможно, она ждала его с того самого момента, как переступила порог моего офиса.

— Я понимаю, — сказала она. — У меня есть сестра в Южном Пределе, я уеду сегодня же. Но, господин Вэллс... — она замялась, и я увидел, как ее пальцы снова сжались в замок на коленях. — Если вы найдете тех, кто убил Августа, я хочу знать. Я имею право знать.

— Вы будете первой, кому я сообщу, — пообещал я, и это обещание не было пустым звуком.

После ее ухода я еще долго сидел за столом, глядя на карту. «Поющий металл» тихо вибрировал, излучая инфразвук, и чай в чашке подрагивал в такт этой вибрации, покрываясь мелкой, едва заметной рябью. Я осторожно, кончиками пальцев коснулся поверхности — и отдернул руку через секунду. Эхо было слишком сильным, слишком насыщенным, и «чтение по кости» в таком состоянии могло оказаться фатальным. Но даже этого короткого прикосновения хватило, чтобы почувствовать направление: карта указывала куда-то вниз, в Разлом, в самое сердце подземного лабиринта, который тянулся под городом на многие мили.

Надо будет позвонить Серафине. И инспектору Грейвзу. И, вероятно, заказать дополнительную партию резонансных глушителей у знакомого контрабандиста с Нижнего базара, который брал втридорога, но хотя бы не сдавал клиентов Инквизиции — качество, которое в наши дни дороже любых денег.

Но перед этим я должен был сделать еще кое-что: зайти в архив и поднять все старые дела, связанные с именем Холланда. Если Август был прав, и Эфир-Град — это не легенда, а реальный город, тогда следующие несколько дней обещали стать самыми интересными в моей практике. Или последними — что, учитывая вчерашнюю встречу с Чистильщиками, было примерно одинаково вероятно.

Особняк Холландов располагался в Верхнем городе, на широкой, обсаженной столетними дубами улице, которую местные называли Проспектом Старых Семей. Здесь каждый камень дышал респектабельностью, а фасады особняков, отделанные песчаником и мрамором, смотрели на прохожих с тем снисходительным безразличием, которое свойственно постройкам, пережившим не одно поколение владельцев. Дом номер восемь, принадлежавший покойному Августу, выделялся среди соседей разве что барельефом над парадной дверью — стилизованное изображение камертона, вписанное в шестерню, фамильный знак промышленной династии. Теперь этот камертон молчал, окна были темны, а на воротах висела траурная лента.

Мы с Серафиной подошли к особняку, когда городские часы на башне Гильдии только начали отбивать полночь. Ночь стояла безлунная, и облака затянули звезды плотным одеялом, что было нам на руку. Чем меньше света, тем меньше свидетелей. Серафина куталась в темный плащ, под которым угадывался знакомый силуэт кожаной куртки — она все-таки сменила красную блузу на серую водолазку, и это было таким значительным компромиссом с ее стороны, что я даже задумался, не начинается ли у нее простуда. Я поинтересовался ее самочувствием, на что она ответила короткой фразой, которую не принято произносить в приличном обществе, и я с удовлетворением отметил, что простуда ей не грозит — слишком горячая кровь.

— Подземное хранилище, — произнесла Серафина, когда мы обогнули особняк и оказались у неприметной двери, ведущей в цокольный этаж. — Ты уверен, что вход именно здесь? Потому что это больше похоже на вход в виноградный погреб, а не в секретный архив.

— Именно поэтому он здесь, — ответил я, доставая связку отмычек. — Вирджиния Холланд сказала, что муж построил хранилище тайно, без архитекторов и официальных разрешений. Он не доверял городским властям, и, как выяснилось, правильно делал. Дверь выглядит как вход в погреб, но за ней — стальная переборка с эфирным замком. Обычный слесарь ее не вскроет, а Инквизиция, если бы проводила обыск, искала бы что-то менее очевидное.

Замок поддался через три минуты — сложная модель с двойным резонансным контуром, но я тренировался на таких во время службы у частных детективов и знал, что главное в работе с эфирной механикой, не сила, а терпение. Один неверный импульс и замок заблокируется навсегда, а заодно подаст сигнал тревоги. К счастью, сегодня мои руки были тверды, а Сфера Тишины, которую я развернул на минимальный радиус, глушила внешние помехи, позволяя работать с точностью часового мастера.

За стальной переборкой обнаружилась винтовая лестница, уходящая вниз на добрых два этажа. Стены здесь были облицованы свинцовыми пластинами — та же защита от эфирного сканирования, что и в тайнике брата Петроса, но в гораздо большем масштабе. Холланд потратил целое состояние на то, чтобы его архив оставался невидимым для посторонних глаз, и это говорило о масштабе его одержимости. Я зажег эхо-фонарь — портативную лампу, работавшую на остаточном эфирном поле, — и мы начали спуск.

Воздух в хранилище был холодным и сухим, как в музейном запаснике. Когда мы достигли нижней площадки и я нашел выключатель, активирующий потолочные светильники, перед нами открылось пространство, которое иначе как грандиозным я бы не назвал. Архив Холланда занимал помещение размером с бальный зал: ряды металлических стеллажей тянулись от пола до потолка, и на каждом покоились сотни папок, коробок, тугих рулонов с чертежами и переплетенных в кожу томов. В центре зала стоял массивный стол из мореного дуба, заваленный бумагами, а над ним нависала карта Разлома — огромная, от руки начерченная схема подземных тоннелей, занимавшая целую стену. Красными чернилами на ней были отмечены десятки точек, и от каждой тянулась ниточка пометок, выполненных мелким, убористым почерком.

— Великий Диссонанс, — прошептала Серафина, оглядывая помещение. — Да тут исследований больше, чем в Академии. Если хотя бы половина из этого подлинные тартарианские источники...

— Если хотя бы половина из этого подлинная, — перебил я, подходя к столу, — то Август Холланд был не просто одержимым. Он был самым информированным человеком в городе. И это объясняет, почему его убили.

Я начал методичный осмотр бумаг. Серафина, не дожидаясь моих указаний, двинулась вдоль стеллажей, просматривая корешки папок. Мы работали в тишине уже около получаса, когда я наткнулся на то, что искал. Толстый том в кожаном переплете, без названия, только тисненый знак камертона на обложке. Я открыл его и сразу понял, что это личный дневник Августа Холланда.