— Господин Вэллс? — ее голос был тихим, но твердым, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом.

— Он самый, — я поднялся из-за стола и жестом указал на кресло для посетителей. — Прошу, госпожа Холланд. Располагайтесь. Чаю?

— Если можно, — она опустилась в кресло с той осторожностью, с какой садятся люди, долгое время проведшие в больничных палатах, — медленно, словно боясь потревожить невидимую рану. — Без сахара.

Я налил ей чашку из заварника, который, к счастью, еще не остыл, и поставил на край стола. Вирджиния взяла чашку обеими руками, но пить не стала — просто держала, грея ладони, и смотрела в темную жидкость так, словно пыталась прочесть в ней ответы на вопросы, которые еще не задала. Я не торопил ее: за годы практики я усвоил, что клиенты, особенно скорбящие, должны заговорить сами, в своем темпе. Подталкивать их — все равно что пытаться ускорить созревание плода, сжимая его в кулаке. Результат будет грязным и несъедобным, а руки потом долго не отмоешь.

— Мне рекомендовал вас инспектор Грейвз, — произнесла она наконец, поднимая на меня глаза, и я увидел в них не только горе, но и упрямство, которое показалось мне смутно знакомым. — Он сказал, что вы занимаетесь делами, которые полиция не может или не хочет расследовать официально. И еще он сказал, что вы умеете хранить молчание о том, что узнаете.

— Инспектор Грейвз слишком высокого мнения о моих способностях, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-профессионально, без той доли самоиронии, которую я обычно приберегал для разговоров с Серафиной. — Но в целом он прав. Я действительно берусь за дела, которые не вписываются в стандартные процедуры. Что привело вас ко мне, госпожа Холланд?

Она отставила чашку и открыла ридикюль. Ее движения были точными, выверенными, как у человека, который привык работать с документами и знает цену каждой бумаге. Из ридикюля она извлекла небольшой сверток, завернутый в темный бархат, и положила его на стол между нами.

— Мой муж, Август Холланд, умер две недели назад, — сказала она ровным голосом, но я заметил, как дрогнула жилка на ее виске. — Официальная версия — сердечный приступ. Ему было пятьдесят два года, он никогда не жаловался на сердце, и наш семейный врач не находил у него никаких патологий. Но Инквизиция настояла на быстром погребении без вскрытия, и я не смогла этому помешать.

— Инквизиция вмешалась в смерть вашего мужа? — я приподнял бровь, и это не было игрой. — По какой причине?

— По той причине, что Август последние пятнадцать лет своей жизни посвятил поискам Эфир-Града, — Вирджиния развернула бархат, и я увидел то, что лежало внутри. — И, судя по его последнему письму, он его нашел.

На стол передо мной лег фрагмент металлической пластины размером с мою ладонь. Он был обожжен по краям, словно побывал в пожаре, но поверхность, покрытая сложным узором из пересекающихся линий, сохранилась. Металл был мне знаком — «поющий металл», тартарианский сплав, который не ржавел, не тускнел и обладал способностью хранить звуковые вибрации веками. Я видел такие артефакты в музеях и частных коллекциях, но этот экземпляр отличался от музейных одним важным свойством: он вибрировал.

Едва заметно, на грани тактильного восприятия, но вибрировал, и я почувствовал это даже сквозь деревянную столешницу. Частота была очень низкой, инфразвуковой, той самой, что вызывает у людей безотчетную тревогу и ощущение чьего-то присутствия за спиной. Именно такую частоту я слышал вчера в видении, когда касался обломков резонатора брата Петроса.

— Откуда это у вас? — спросил я, не прикасаясь к пластине — пока не прикасаясь, потому что «чтение по кости» после вчерашнего истощения могло уложить меня в постель до конца недели, а позволить себе такую роскошь я сейчас не мог.

— Август прислал ее за три дня до смерти, — Вирджиния смотрела на карту, и ее лицо было неподвижным, как маска. — Вместе с письмом. Он вложил все в конверт и отправил с курьером, который не знал содержимого. Курьер доставил пакет утром, а вечером того же дня Августа нашли мертвым в его кабинете. Дверь была заперта изнутри, окна закрыты, следов взлома нет. Инквизиция прибыла на место раньше полиции — представляете? Раньше полиции! — и сразу же объявила, что это естественная смерть. Они даже не позволили нашему врачу осмотреть тело, а когда я попыталась возражать, мне мягко, но настойчиво посоветовали не поднимать шума, если я хочу сохранить бизнес и репутацию.

Я слушал ее и чувствовал, как кусочки головоломки, которые я собирал последние дни, начинают складываться в более ясную картину. Август Холланд искал Эфир-Град, потратил на это пятнадцать лет и целое состояние, и в итоге нашел нечто, что напугало Инквизицию до такой степени, что они были готовы убивать. Брат Петрос, переписывался с Холландом и, вероятно, знал о находке и его убили той самой запрещенной частотой, которую, как выяснилось вчера, используют и Чистильщики. Еще двое Гармонизаторов, из того же прихода, убиты той же нотой, и их дела также замяты Инквизицией. Совпадений слишком много, чтобы они были случайными: кто-то внутри Синода зачищал всех, кто мог знать о находке Холланда.

— Вы сказали, что Август написал вам письмо, — произнес я, с трудом отводя взгляд от карты. — Можно мне его увидеть?

Вирджиния снова полезла в ридикюль и достала сложенный лист бумаги. Она протянула его мне с той осторожностью, с какой передают хрупкую реликвию, и я принял его так же бережно, развернул и прочитал:

«Дорогая Вирджиния,

если ты читаешь это письмо, значит, я не вернулся. Значит, они добрались до меня раньше, чем я успел рассказать всем правду. Не вини себя — ты не могла ничего изменить. Я слишком глубоко залез, и назад дороги не было.

То, что я нашел в Разломе, не укладывается в голове. Я НАШЕЛ ЭТО. ОНО ЖИВОЕ. ОНИ НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ВЕРНУЛСЯ. Город не погиб — он спит, и его сон стоит того, чтобы за него убивать. Я не могу написать больше, потому что любое письмо может быть перехвачено, но ты получишь карту. Она укажет путь. Сохрани ее, и когда-нибудь кто-нибудь закончит то, что я начал.

Прости меня за все.

Твой Август».

Я перечитал письмо дважды, прежде чем сложить его и вернуть Вирджинии. Почерк был неровным, торопливым, буквы прыгали, а в конце строки съезжали вниз — признак того, что человек писал в состоянии крайнего нервного напряжения. «ОНО ЖИВОЕ» — эти слова были подчеркнуты трижды, и чернила здесь продавили бумагу почти насквозь. Август Холланд не сомневался в том, что нашел нечто чрезвычайно важное. И он знал, что за это его убьют.

И все же я не мог просто так поверить. Слишком многое в этом деле не сходилось: пятнадцать лет поисков и вдруг находка; три убитых Гармонизатора и ни одного ареста; Инквизиция, которая ведет себя как преступная организация, заметающая следы. И эта карта из «поющего металла», обожженная по краям, словно ее выхватили из огня в последний момент.

— Госпожа Холланд, — я откинулся в кресле и посмотрел на нее поверх очков, — прежде чем я решу, браться ли за это дело, я должен задать вам несколько вопросов, и прошу отнестись к ним с пониманием. Вы сказали, что ваш муж пятнадцать лет искал Эфир-Град. Почему? Что именно он надеялся там найти?

Вирджиния взяла чашку, сделала наконец глоток и заговорила, и ее голос постепенно обретал силу, словно воспоминания о муже придавали ей решимости:

— Август был не просто промышленником, господин Вэллс. Он был одержимым. Одержимым в хорошем смысле. Он верил, что Тартар был не мифом, а реальной цивилизацией, которая превосходила нашу по уровню развития. Его дед, основатель «Холланд Индастриз», начинал с переплавки тартарианских артефактов, которые находили в Разломах. Семейное состояние построено на этих находках, и Август с детства слышал рассказы о «поющем металле», о городах, которые якобы поглотила земля во время Великого Диссонанса, о технологиях, которые мы до сих пор не можем воспроизвести. Другие коллекционировали живопись или антиквариат — Август коллекционировал знания. Он собрал крупнейшую в городе частную библиотеку по истории Тартара, финансировал десятки экспедиций в Разлом, переписывался с исследователями по всей стране. И две недели назад он наконец нашел то, что искал. Или, вернее, — она помедлила, и в ее глазах мелькнул страх, — это нашло его.