Я отложил протоколы и потянулся к трубке переговорного кристалла, чтобы связаться с Грейвзом и уточнить детали, но передумал. Инспектор сказал «до полуночи» — значит, у меня есть время на собственное расследование, прежде чем отчитываться о результатах.

Я убрал документы в сейф, запер его на ключ и эхо-замок, затем надел плащ и взял трость. Вечер обещал быть долгим, а Квартал Колоколов — не самым безопасным местом для ночных прогулок, даже для человека с моими способностями.

Особняк, в котором нашли тело брата Петроса, располагался в северной части Квартала Колоколов, на улице Звонарей — узкой, изогнутой, словно вопросительный знак, артерии, застроенной особняками средней руки. Когда-то этот район населяли преуспевающие ремесленники, поставлявшие колокола и камертоны для храмов по всему городу; теперь же здесь селились Гармонизаторы низшего ранга и отставные чиновники Синода — публика, обладавшая амбициями, но стесненная в средствах. Брат Петрос, судя по адресу, принадлежал именно к этой категории: достаточно влиятельный, чтобы получить отдельный дом, но недостаточно важный, чтобы дом этот находился в престижном районе.

Мы с Серафиной встретились, как и договаривались, у западного входа в храм Святого Резонанса, откуда до нужного адреса было минут десять пешком. Вечер опустился на город быстро, как это бывает в конце осени. Только что небо было серым, и вот оно уже сделалось чернильно-синим, а фонари на улицах зажглись один за другим, разливая по брусчатке лужицы дрожащего янтарного света. Серафина, вопреки моей просьбе и здравому смыслу, явилась в той же кожаной куртке и красной блузе, но хотя бы шарф сменила на темно-серый, менее заметный в сумерках. Я отметил это как маленькую победу, не стоившую упоминания вслух.

— Особняк опечатан, — сообщил я, когда мы двинулись в путь. — Инквизиция наложила эхо-пломбу на все входы. Если мы ее сорвем, Вален узнает о нашем визите раньше, чем ты успеешь сказать «контролируемый поджог».

— И что ты предлагаешь? — Серафина покосилась на меня с выражением, которое я хорошо изучил за месяцы нашего знакомства: смесь любопытства и готовности оспорить любое мое предложение, каким бы разумным оно ни было.

— У меня есть обходной путь, — я достал из кармана плаща небольшой футляр и извлек из него тонкую пластинку из полированной меди. — Эхо-пломба реагирует на изменение резонанса двери. Но резонанс можно обмануть, если создать встречную вибрацию. Эта пластинка настроена на стандартную частоту инквизиторских пломб. Пока ты будешь держать ее у косяка, я отключу основную схему с тыльной стороны здания.

— Ты заранее изучил расположение пломб? — она взяла пластинку, повертела в пальцах.

— Вчера вечером, после твоего визита, — подтвердил я. — Прогулялся, посмотрел, набросал план. Предпочитаю знать, куда лезу, до того, как начну лезть. Старая привычка, знаешь ли.

— Старая привычка зануды, — фыркнула Серафина, но пластинку спрятала во внутренний карман куртки. — Ладно, веди.

Особняк брата Петроса оказался двухэтажным строением из серого камня, с узкими окнами и массивной дубовой дверью, на которой красовалась сургучная печать Инквизиции — алая эмблема в виде перечеркнутого камертона. Вокруг печати мерцала едва заметная голубоватая дымка: эхо-пломба, готовая послать сигнал тревоги при малейшем нарушении. Я обошел здание, и Серафина последовала за мной бесшумно — надо отдать ей должное, двигаться она умела, когда хотела. Черный ход, выходивший в крошечный садик, заросший сорняками, был защищен такой же пломбой, но здесь к косяку примыкала водосточная труба, по которой можно было забраться на второй этаж. Окно спальни, выходившее на задний двор, не было опечатано — эту оплошность я заметил еще вчера и теперь намеревался ею воспользоваться.

Я подтянулся на трубе, проверяя прочность креплений; старые хомуты ответили угрожающим скрипом, но выдержали. Через минуту я уже стоял на карнизе второго этажа и возился с оконной задвижкой, используя узкую стальную пластинку, которую всегда носил в рукаве. Замок поддался с тихим щелчком, и створка отошла, впуская в дом ночной воздух и порцию сухой пыли. Я проскользнул внутрь, через несколько секунд услышал, как Серафина приземлилась за моей спиной с грацией, какой не ожидаешь от женщины в высоких ботинках на скользком карнизе.

Внутри особняка было темно и тихо, если не считать шелеста наших шагов по ковровой дорожке. Воздух здесь был спертым, с примесью ладана и еще чего-то, чему я не сразу подобрал название — сладковатый запах, который остается после эфирного выброса. Я знал этот запах, он сопровождал насильственный разрыв резонансного контура, когда эфир выплескивается наружу и оседает на предметах невидимой пленкой. С каждым вдохом во рту появлялся легкий металлический привкус, словно от медной монеты, и это означало, что концентрация остаточной энергии здесь выше нормы.

— Чувствуешь? — спросила Серафина почти беззвучно, и я кивнул.

— Да. Он умер здесь, на втором этаже. След ведет в гостиную.

Мы двинулись по коридору. Стены особняка были увешаны гравюрами религиозного содержания — сцены из жития святых Гармонистов, канонизированных Синодом, и обязательный портрет Первого Архитектора в золоченой раме. Я скользнул по ним взглядом, не задерживаясь: все это я видел десятки раз в других домах и других обстоятельствах. Гармонизаторы низшего ранга обставляли свои жилища по единому шаблону, словно боялись, что малейшее отступление от канона будет расценено как ересь. Возможно, они были не так уж далеки от истины: Инквизиция Чистоты Звука славилась умением находить крамолу в самых невинных мелочах.

Гостиная, где нашли тело брата Петроса, встретила нас скоплением следов. На полу еще виднелись меловые контуры — результат работы полицейских экспертов до того, как Инквизиция отстранила Отдел убийств от дела. Контур показывал тело, лежащее на спине, с раскинутыми руками и запрокинутой головой; поза была неестественной, выгнутой, словно перед смертью жертва испытала сильнейший спазм. Я обошел контур и опустился на корточки рядом с темным пятном на ковре — кровь здесь смешалась с эфирным конденсатом, образуя маслянистую субстанцию, еще не до конца высохшую.

Заглянув в камин, я заметил инородный предмет у каминной решетки. Присмотревшись и покопавшись в золе, я обнаружил обломок горлового резонатора. Я склонился над находкой и аккуратно достал обломок, стараясь не испачкать перчатку. Резонатор представлял собой небольшое устройство из сплава меди и эфирного серебра, размером с миндальный орех; обычно такие имплантировали в гортань Гармонизаторам при посвящении в сан. Края разлома обломка резонатора светились тем же голубоватым светом, что и эхо-пломбы Инквизиции, только более тусклым, угасающим.

— Можно что-нибудь считать? — спросила Серафина, останавливаясь у меня за спиной.

— Попробую, — ответил я. — Но здесь сильный фоновый шум. Остаточная энергия все еще активна. Будет непросто отделить эхо жертвы от помех.

Я стянул перчатку с правой руки и поднес пальцы к обломку. «Чтение по кости» — так мой наставник Джиан Вэй называл эту способность, хотя никаких костей в резонаторе не было. Суть заключалась в другом: любой предмет, долго находившийся в контакте с человеком, впитывал его личную частоту, его эмоциональный след, его память. Для обычного человека эта запись была недоступна, но для Искаженного, способного чувствовать диссонансные вибрации, она звучала, словно далекое эхо, запертое в металле.

Я коснулся обломка, и мир вокруг меня изменился.

Это всегда происходило резко, без предупреждения и переходных стадий: секунду назад я стоял на коленях в пыльной гостиной, и вот я уже вижу чужое воспоминание, наложенное поверх реальности, словно двойная экспозиция на старой фотопластине. Гостиная брата Петроса расцветилась красками, утратила запустение, наполнилась светом эфирных ламп. Сам брат Петрос — невысокий, полноватый мужчина с залысинами — стоял у камина и нервно перебирал пальцами край рясы. Его губы шевелились, но слов я не слышал: эхо сохранило только вибрацию, не звук. Он был напуган, это чувствовалось по общему тону воспоминания — страх, густой и липкий, словно смола.