— Первый Гармонизатор, брат Маркус, найден в понедельник утром в переулке за храмом, — она ткнула пальцем в первую отметку. — Второй, сестра Агнесс, во вторник вечером в собственной квартире. Третий, брат Петрос, — вчера ночью, прямо на ступенях храма, что уже само по себе наглость невероятная. У всех троих разорваны резонаторы, и на всех трех местах преступления звучит одна и та же нота. Частота примерно семьдесят два герца, что интересно — это ниже стандартного канонического диапазона, но выше человеческого порога слышимости. Ее можно не только слышать, но и чувствовать: свидетели описывают ощущение как «давление в груди» и «необъяснимую тревогу».

— Семьдесят два герца, — повторил я задумчиво. — Это близко к частоте сокращения сердечной мышцы. Если убийца знает, как модулировать эту частоту, он мог бы останавливать сердца, не прикасаясь к жертве.

— Именно поэтому мы и забеспокоились, — Серафина посмотрела на меня серьезно, без тени улыбки, и я впервые за утро увидел в ней не нахальную союзницу-конкурентку, а встревоженного человека, столкнувшегося с чем-то, что выходит за пределы привычного. — Это не просто убийства, Калеб. Это демонстрация. Кто-то показывает, что знает о запрещенных частотах то, чего не знает даже Синод. И он не остановится на трех жертвах. Мы должны найти его раньше, чем Инквизиция заметет все под ковер и заодно под этим ковром похоронит правду.

Я взял схему, повертел в руках, потом аккуратно сложил и убрал в ящик стола. Серафина следила за моими движениями с напряженным вниманием.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я согласен сотрудничать. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Никаких поджогов, — я поднял указательный палец. — Никаких самодеятельных взрывов, никаких спонтанных эфирных вспышек в людных местах, и, ради всего святого, никаких драк с Инквизицией, если этого можно избежать. Ты работаешь со мной, а не наоборот. Если я говорю «уходим», ты уходишь, даже если тебе кажется, что еще чуть-чуть — и ты схватишь убийцу за шкирку.

— А если это ты захочешь устроить драку? — она хитро прищурилась.

— Тогда это будет тщательно спланированная, тактически обоснованная драка с приемлемым уровнем риска, — парировал я. — Это совсем другое дело.

Серафина рассмеялась — звонко, искренне, и от этого смеха по корешкам книг на полках пробежала легкая вибрация. Я машинально отметил, что надо бы проверить крепления стеллажей: эфирный резонанс, который она невольно излучала, мог со временем расшатать даже дубовые доски.

— Договорились, Вэллс, — сказала она, протягивая руку. — Никаких поджогов без твоего письменного разрешения, заверенного нотариусом. По рукам?

Я пожал ее ладонь — сухую, горячую, с тем характерным покалыванием, которое всегда сопровождало прикосновение к Искаженному в активной фазе. Где-то внутри меня отозвалась струна диссонанса, которую я привычно унял усилием воли. Джиан Вэй говорил, что два Искаженных, работающих вместе, — это либо оркестр, либо катастрофа. С Серафиной у нас обычно получалось что-то среднее.

— По рукам, — подтвердил я. — А теперь убирайся из моего офиса и дай мне спокойно изучить схему. Встретимся вечером в Квартале Колоколов, у западного входа в храм. И надень что-нибудь менее вызывающее, если сможешь найти такую вещь в своем гардеробе.

— Я всегда одеваюсь соответственно случаю, — она поднялась, поправила шарф и направилась к двери. — Просто случаи у нас с тобой разные. У тебя — чаепития с клиентами, у меня — погони по крышам. До вечера, Вэллс.

— До вечера, Серафина.

Дверь захлопнулась, и в офисе снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и отдаленным шумом просыпающегося города. Я посидел несколько минут, глядя на закрытую дверь и думая о том, что только что согласился на совместную работу с женщиной, которая умудряется создавать хаос одним своим присутствием — притом что я всю жизнь старался этот хаос контролировать. Впрочем, Джиан Вэй учил меня и другому: иногда единственный способ обуздать стихию — это не противостоять ей, а направить в нужное русло. Серафина была именно такой стихией, и отрицать ее полезность в расследовании было бы глупо.

Я уже собирался углубиться в схему, когда в дверь приемной постучали. На этот раз не требовательно-нагло, как это делала Серафина, а коротко, по-деловому, с той особой сдержанностью, которая выдает человека, привыкшего докладывать, а не спрашивать. Я отложил схему в ящик и поправил очки.

— Войдите.

Дверь открылась, и в приемную вошел молодой человек в форме курьера полицейского управления — строгий серый китель с серебряными пуговицами, фуражка, которую он снял, едва переступив порог, и объемная кожаная сумка на ремне через плечо. Такие сумки использовали для доставки документов, не подлежащих передаче через обычные эхо-телеграфы. Парень был молод, едва за двадцать, с гладко выбритым лицом и тем особым выражением усердной серьезности, которое бывает только у стажеров, еще не успевших разочароваться в службе.

— Господин Вэллс? — осведомился он, хотя мой офис был единственным на этаже, а фамилия значилась на табличке.

— Он самый, — подтвердил я.

— Пакет от инспектора Грейвза, — курьер извлек из сумки запечатанный конверт из плотной коричневой бумаги, перевязанный бечевкой и опечатанный сургучной печатью Отдела убийств. — Велено передать лично в руки. И велено добавить, что инспектор ждет вашего звонка до полуночи, независимо от результатов.

— Инспектор, как всегда, сама деликатность, — пробормотал я, расписываясь в журнале доставки. — Передайте ему, что я позвоню.

Курьер кивнул, вернул журнал в сумку и вышел так же тихо, как появился. Я проводил его взглядом, затем сорвал печать и развернул конверт. Внутри оказалась тонкая папка с делом — стандартный полицейский формуляр, только гриф «Секретно» на обложке был перечеркнут и заменен на «Внутреннее расследование, копия для ознакомления». Грейвз, как всегда, подстраховался: если бы курьера перехватили, содержимое конверта выглядело как рутинная переписка между отделами. Лишь тот, кто знал шифр — а я знал, — мог понять, что копия снята незаконно и передана частному лицу в обход официальных каналов.

Я разложил содержимое на столе. Три протокола осмотра места преступления, три заключения судебного Гармонизатора, три предварительных отчета о частотах, зафиксированных на телах жертв. И отдельный лист, исписанный мелким, убористым почерком самого Грейвза, с его личными пометками.

«Калеб, обращаю твое внимание: у всех троих жертв резонаторы были не просто разорваны, а буквально выжжены изнутри. Частота, которой пользовался убийца, не оставляет физических следов на окружающих предметах — только на самом резонаторе. Это означает, что он знал личную частоту каждой жертвы. Учитывая, что личные частоты Гармонизаторов хранятся в закрытом архиве Синода, напрашивается вывод: убийца либо имеет доступ к архиву, либо сам является Гармонизатором. Будь осторожен. Если ты начнешь копать в сторону Синода, тебя попытаются остановить. — Г.»

Я перечитал записку дважды. Доступ к архиву Синода — это не просто пропуск, это уровень допуска, который имеют только высшие чины Инквизиции или сами Архитекторы. Если убийца — Гармонизатор, значит, внутри Синода есть свой отступник, и он действует дерзко, не опасаясь разоблачения. Если же убийца кто-то извне, кто сумел взломать архив... это означало, что в Городе появился Искаженный с уровнем способностей, сопоставимым с моим, и он не скрывается, а, напротив, заявляет о себе.

Оба варианта не сулили ничего хорошего.

Я просмотрел протоколы осмотра. Почерк полицейского писаря был убористым и сухим, но детали складывались в тревожную картину. Первое тело, брат Маркус, найдено в переулке за храмом — там, где обычно оставляли мусорные баки и куда паломники не заходили. Второе, сестра Агнесс, в собственной запертой квартире, без следов взлома. Третье, брат Петрос, найден прямо на ступенях храма, на виду у ночной стражи, которая, однако, ничего не видела и не слышала до самого утра. Во всех трех случаях на месте преступления была зафиксирована нота, та самая, о которой говорила Серафина, и во всех трех случаях свидетели описывали «давление в груди» и «необъяснимую тревогу», которые сохранялись еще несколько часов после обнаружения тела.