Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, я слышал только далекий гул патрульных эхо-мобилей да завывание ветра в печных трубах. Грейвз никогда не говорил о своей дочери — я знал, что она умерла, но не знал подробностей и не спрашивал, потому что у каждого человека есть темы, которых лучше не касаться без приглашения. Теперь он сам приоткрыл эту дверь, и я понимал, чего это ему стоило.

— Мне жаль, — сказал я. — Я знаю, что эти слова ничего не меняют, но мне действительно жаль.

— Не надо, — Грейвз покачал головой. — Жалость мне не нужна, Вэллс. Мне нужна справедливость. Тот Архитектор, который отдал приказ убить мою дочь, еще жив. Я знаю его имя, знаю, где он находится, знаю его привычки и расписание. Он — один из Кворума, четвертый по старшинству, и зовут его Маркус Тал. Именно он пятнадцать лет назад возглавлял отдел Инквизиции, занимавшийся зачисткой Искаженных, и именно он лично подписал приказ о ликвидации моей дочери. Я ничего не мог сделать все эти годы. Он был бессмертным, неуязвимым, защищенным энергией Сердца и статусом Архитектора. Любая атака на него означала бы немедленную смерть для меня и для всех, кого я знаю. Но теперь, если ты говоришь правду, если Сердце действительно отключено...

— Теперь он уязвим, — закончил я. — Как и все они.

— Именно, — Грейвз подался вперед, и в его глазах загорелся огонь, которого я никогда не видел у этого спокойного, усталого человека. — Я не прошу тебя убивать его, Вэллс. Я знаю, что ты не наемный убийца и что у тебя есть свои методы. Но если ты собираешься продолжать войну против Архитекторов, если ты собираешься проникать в их хранилища и разоблачать их секреты, — я хочу, чтобы Маркус Тал не дожил до конца этой войны. Пусть он ответит за то, что сделал. А я в обмен дам тебе то, чего не даст никто другой.

Он достал из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его мне. Я развернул лист и увидел подробный план архивов Синода — гораздо более детальный, чем набросок Холланда. На плане были отмечены посты охраны, расписание смены караула, расположение эхо-ловушек и, что самое ценное, — пометка о «Закрытом отделе», который располагался на четвертом, самом глубоком подземном уровне, куда не было доступа даже у старших архивариусов. Именно там, судя по примечаниям Грейвза, хранились документы, датированные еще до Великого Диссонанса, — подлинные записи, которые Синод никогда не допускал к публикации.

— Откуда это у вас? — спросил я, пробегая глазами пометки.

— Пятнадцать лет я собирал информацию по крупицам, — ответил Грейвз. — После смерти дочери я поклялся, что однажды доберусь до правды и до тех, кто ее убил. Я не мог действовать открыто, но я мог копить знания. Этот план — результат многолетней работы. У меня есть свои информаторы в Синоде, есть доступ к полицейским архивам, есть связи среди бывших Чистильщиков, которые ушли в отставку и не прочь подзаработать. Я знаю каждый вход и выход, каждую ловушку, каждый патруль. Если ты собираешься проникнуть в архив, без этого плана ты не пройдешь дальше второго уровня. А с ним — у тебя есть шанс.

— И взамен вы хотите, чтобы я убил Архитектора Тала, — я сложил план и убрал во внутренний карман плаща, рядом с дневником Холланда. — Я охочусь на преступников, чью вину могу доказать. Я не могу обещать, что убью его лично — возможно, он погибнет при других обстоятельствах, возможно, его настигнет расплата иным путем. Но я обещаю, что он не останется безнаказанным и ответит за все. Это все, что я могу вам дать.

— Этого достаточно, — Грейвз кивнул, и я увидел, как напряжение, которое он носил в себе полтора десятилетия, немного отпустило его плечи. — И, Вэллс, — добавил он, когда я уже поднялся, собираясь уходить, — будь осторожен. За тобой охотится не только Инквизиция. Я слышал, что Архитекторы активировали какого-то агента в Городе, кого-то, кто был внедрен много лет назад и до сих пор не раскрыт. Я не знаю, кто это, но если он доберется до тебя раньше, чем ты доберешься до архива...

— Я знаю, — ответил я, и в моей голове промелькнула мысль, которую я пока не стал озвучивать. — Я учту.

Я спустился по пожарной лестнице и растворился в ночи, оставив Грейвза на крыше с его трубкой и его воспоминаниями. План архива жег мне карман — не физически, но ощутимо, как жжет любое знание, за которое заплачено чужой болью. Я думал о дочери Грейвза, убитой пятнадцать лет назад за то, что она родилась Искаженной. Думал о Серафине, чьи родители погибли так же. Думал о тысячах других, кого система перемолола в своих жерновах. И думал о том, что завтра ночью я войду в архив Синода — место, куда никогда не ступала нога Искаженного, — и выйду оттуда либо с победой, либо не выйду вовсе.

Впрочем, как говорил Джиан Вэй: «Если ты собираешься умереть, убедись, что твоя смерть чего-то стоит». Я собирался сделать так, чтобы она стоила очень, очень многого.

Главный архив Синода располагался под Собором Святого Резонанса, и это было не случайное архитектурное решение, а продуманный до мелочей план. Собор, с его исполинскими камертонами и акустическими куполами, служил не только местом поклонения, но и гигантским эхо-щитом, который глушил любые вибрации, проникавшие в подземные уровни. Архитекторы не без оснований полагали, что тот, кто захочет проникнуть в архив, должен сначала преодолеть защиту самого Собора, а это было равносильно попытке пройти сквозь стену из чистого звука. В обычные дни так оно и было, но сегодняшний день не был обычным: хаос, вызванный отключением Сердца, вынудил Синод перебросить большую часть гарнизона на улицы Города для подавления беспорядков, и Собор остался лишь с минимальной охраной, достаточной для поддержания порядка среди паломников. Мы с Серафиной намеревались этим воспользоваться.

— Ты уверен, что вход здесь? — прошептала Серафина, разглядывая старую водосточную решетку в переулке за восточным крылом Собора. Решетка была ржавой, покореженной и выглядела так, словно ее не открывали со времен Великого Диссонанса, но я знал, что это обманчивое впечатление. План Грейвза был точен до мельчайших деталей, и на нем этот вход значился как «технический тоннель номер четыре», ведущий прямо к старому тартарианскому коллектору, который, в свою очередь, соединялся с архивом на уровне минус три.

— Это единственный путь, который не охраняется патрулями, — ответил я, опускаясь на колени и разворачивая комплект отмычек. Эхо-пломба на решетке была стандартной, инквизиторской модели — та самая, с которой я работал в особняке брата Петроса. Моя Сфера Тишины, развернутая на минимальный радиус, погасила сигнальный контур, и замок поддался с тихим щелчком, который в обычной обстановке никто бы не услышал, а здесь, в переулке, заглушенном шумом далеких патрулей и гулом храмов, он и вовсе растворился в ночи.

Мы спустились в темноту. Тоннель был узким, выложенным старым кирпичом, который крошился под пальцами, и пах сыростью, ржавчиной и еще чем-то, чему я не сразу нашел название, — старым ладаном, который, вероятно, просачивался сюда из верхних уровней Собора через вентиляционные шахты. Я зажег эхо-фонарь на минимальную мощность, и его бледный свет заплясал по стенам, выхватывая из темноты ржавые скобы, свисающие с потолка, лужи застоявшейся воды, в которых отражались наши тени, и редкие островки поющего мха, которые здесь, вдали от эфирных источников, светились тусклым, болезненно-желтым светом, словно умирающие светлячки.

— Напоминает мне Разлом, — заметила Серафина, перешагивая через очередную лужу. — Только чище. И меньше Искажений. Хотя, если верить Грейвзу, здесь водятся кое-какие твари похуже.

— Сторожевые псы, — кивнул я, припоминая пометки на плане. — Механизмы, созданные еще при Тартаре и модифицированные Архитекторами. Они реагируют на вибрации определенной частоты — той самой, которая свойственна Искаженным. Если мы наступим на одну из сенсорных плит или издадим слишком громкий звук, псы пробудятся. Грейвз пишет, что они способны учуять диссонанс за сотню метров и нападают стаей. Один такой пес — проблема. Стая — фатальная проблема.