— А если не повезет?

— Если не повезет, — я поправил очки и посмотрел на нее поверх стекол с тем самым выражением, которое мои клиенты обычно интерпретировали как «ничего страшного, но готовьтесь к худшему», — тогда нам придется прорываться с боем, и в этом случае я полагаюсь на твои искры, а ты — на мою Сферу Тишины. Как обычно.

Серафина кивнула. В ее глазах горел тот самый огонь, который я видел перед каждой нашей совместной вылазкой, и я вдруг понял, что она снова чувствует себя на своем месте — не в роли беглянки, не в роли жертвы, а в роли охотника, преследующего добычу. И этой добычей на сей раз была не группа коррумпированных чиновников, не один маньяк-отступник вроде Морана, не контрабандисты с Нижнего базара, а вся система в целом. Мы замахнулись на то, на что никто не осмеливался замахиваться двести лет, — и, судя по тому, что мы все еще были живы, у нас это получалось.

— Так, — я взял со стола огрызок карандаша и начал набрасывать план действий. — Первое, нам нужна информация. Марта говорила, что у «Шепота» есть связи в архивном управлении Синода — кто-то из низших писарей, кто сочувствует Искаженным. Если этот кто-то еще жив и на свободе, он может достать нам пропуска или хотя бы график смены караула. Второе, нам нужно снаряжение. Моя трость в порядке, но запасные эхо-глушители кончились еще в Разломе, и я хочу восстановить арсенал. Третье, ты должна связаться с типографиями и убедиться, что они готовы напечатать тираж, как только мы доставим документы.

— А ты, значит, берешь на себя самое интересное? — Серафина прищурилась. — Проникновение в архив?

— Я беру на себя то, что у меня получается лучше всего, — парировал я. — Ты — лицо «Шепота», у тебя связи и репутация. Я — никто, частный консультант с сомнительной лицензией и неясным прошлым. Если меня поймают в архиве, это будет скандал местного масштаба. Если поймают тебя — это будет разгром всей подпольной сети.

— Логично, — признала она неохотно. — Но если ты не вернешься через сутки, я иду за тобой. И на этот раз без споров.

— Договорились, — я протянул руку, и она пожала ее — коротко, крепко, по-деловому. Ее ладонь все еще была горячей.

Вечером, когда Город затих и только патрули Чистильщиков продолжали прочесывать улицы в поисках «диссонансных элементов», я сидел в подвале и заканчивал последние приготовления. Мой список целей — преступников, которых я охотился до Разлома, — лежал передо мной, но теперь он был переписан. Я вычеркнул имена, которые потеряли актуальность, и добавил новые: адреса архивных хранилищ, список документов, которые нужно найти, имена информаторов, которые могли помочь. Это была война, и я вел ее так, как умел, методично, без лишнего шума, с расчетом на каждый шаг. Где-то наверху, в Небесном Чертоге, Кассиан и его приспешники все еще верили, что они контролируют ситуацию. Им предстояло узнать, что контроль — это иллюзия, которую я собирался разрушить так же методично, как разрушал их энергетическую систему.

Инспектора Грейвза я нашел на крыше полицейского участка — старом, облупившемся здании в Квартале Правопорядка, которое городские власти грозились отремонтировать уже лет десять, но так и не собрались. Собственно, именно поэтому Грейвз и выбрал крышу для ночных размышлений: здесь, среди печных труб и ржавых вентиляционных коробов, его никто не искал, а вид на Город открывался такой, что можно было забыть о бумажной волоките, коррумпированных коллегах и вечном недосыпе. Я знал эту привычку инспектора уже не первый год — он сам рассказал мне о ней, когда мы впервые встретились для неофициального разговора. «Если хочешь поговорить без лишних ушей, Вэллс, — сказал он тогда, — приходи на крышу. Выше нас только птицы и Архитекторы, а птицы не стучат, Архитекторам же нет дела до одного старого полицейского». С тех пор крыша стала чем-то вроде нейтральной территории — местом, где мы могли обмениваться информацией, не опасаясь, что нас подслушают.

Сегодня ночь была холодной и ясной — редкое явление для осеннего Города, где небо обычно затянуто тучами и моросит мелкий, противный дождь. Звезды, проглядывавшие сквозь дымку над крышами, казались далекими и равнодушными, а Небесный Чертог нависал над Городом, как гигантский айсберг, и его обычное голубоватое свечение почти погасло, сменившись тусклым, умирающим мерцанием, которое было видно только с близкого расстояния. Я поднялся по пожарной лестнице, стараясь не шуметь, и обнаружил Грейвза сидящим на старом ящике из-под эхо-батарей. Он курил трубку — вонючий табак, который я узнал бы из тысячи, — и смотрел на Город с тем выражением лица, какое бывает у людей, которые слишком много знают и слишком мало могут изменить.

— Добрый вечер, инспектор, — произнес я, усаживаясь на соседний ящик и ставя трость между колен. — Слышал, у вас тут хаос. Храмы барахлят, Чистильщики на каждом углу, Архитекторы объявили чрезвычайное положение. И, говорят, Инквизитор Вален мертв. Представляете, какое совпадение — я исчезаю на две недели, и именно в это время происходит самый громкий скандал в истории Синода.

Грейвз выпустил клуб дыма и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его лицо, изрезанное морщинами и покрытое щетиной, которая серебрилась в лунном свете, было непроницаемым, но в глазах читалась та особая смесь усталости и профессионального любопытства, которую я давно научился распознавать. Он все знал, или почти все, — просто ждал, когда я заговорю первым.

— Вэллс, — произнес он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил сквозь толщу воды. — Ты хоть понимаешь, какой переполох устроил? У меня на столе лежит приказ о твоем аресте. И о ее тоже, — он кивнул куда-то в сторону города, явно имея в виду Серафину. — Инквизиция объявила вас «диссонансными террористами номер один и номер два». За ваши головы назначена награда, которая в десять раз превышает мой годовой оклад. Полгорода только и делает, что ищет вас, а вы сидите на крыше моего участка, как будто ни в чем не бывало.

— Значит, вы не собираетесь меня арестовывать? — уточнил я.

— Если бы я собирался тебя арестовывать, — Грейвз усмехнулся, — ты бы сейчас не сидел на этом ящике, а висел в кандалах в подвале Инквизиции. Нет, Вэллс, я не собираюсь тебя арестовывать. Я собираюсь задать тебе один вопрос, и я хочу получить на него честный ответ. Ты сделал это? Вален, Сердце, вся эта неразбериха с храмами — это твоих рук дело?

— Моих и еще нескольких человек, — ответил я без колебаний. — Вален мертв, и, хотя я не наносил ему смертельного удара, его гибель — прямой результат наших действий. Сердце Эфир-Града — а он существует, инспектор, он реален, и я видел его собственными глазами, — перенастроено. Энергия, которая двести лет питала Архитекторов, больше к ним не поступает. Они слабеют, и они напуганы. Именно поэтому в Городе хаос, именно поэтому Чистильщики на улицах, именно поэтому чрезвычайное положение. Система трещит по швам, и Архитекторы пытаются удержать ее на плаву, но это лишь вопрос времени.

Грейвз долго молчал, глядя на тлеющий табак в трубке. Потом он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю догадку, которую вынашивал долгие годы, но не решался высказать вслух.

— Когда моя дочь была жива, — произнес он тихо, — она говорила мне то же самое. Что система прогнила, что Синод лжет, что Архитекторы — не святые, а преступники. Я не верил ей, считал, что она увлеклась подпольной пропагандой. А потом ее убили. Пятнадцать лет назад, прямо на пороге ее собственного дома, выстрелом в спину. Официальная версия — ограбление. Но она была не просто моей дочерью, Вэллс. Она была Искаженной. Скрывала это всю жизнь, даже от меня. И когда Инквизиция узнала, они не стали ее арестовывать, не стали судить — они просто убили, инсценировав ограбление. Я узнал правду через три года после ее смерти, да и то случайно. Один из Чистильщиков, участвовавших в той операции, проболтался перед казнью за другое преступление. С тех пор я живу с этим знанием.