Потом в комнату вошел кто-то еще. Я попытался разглядеть лицо вошедшего, но эхо здесь обрывалось, смазывалось, словно кто-то намеренно стер детали или же страх жертвы был настолько силен, что вытеснил из памяти черты убийцы. Фигура, закутанная в темный плащ с капюшоном, двигалась плавно, почти скользила над полом. Лица я не видел, но слышал ноту — низкую, глубокую, проникающую в грудь и вызывающую то самое ощущение давления, о котором говорили свидетели. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный резонанс. Брат Петрос схватился за горло, его рот открылся в беззвучном крике, а фигура в плаще подняла руку, и с кончиков ее пальцев сорвалась вторая нота — та самая, запрещенная частота, которую Инквизиция вымарала из всех канонов. Резонатор брата Петроса взорвался голубой вспышкой.

Я отдернул руку от обломков и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Сердце колотилось о ребра с частотой, близкой к той, что я только что слышал в видении, и это было неприятным совпадением, которое я предпочел не анализировать. Капелька пота скатилась по виску за ухо, и я смахнул ее тыльной стороной ладони, возвращая перчатку на место. Серафина смотрела на меня с напряженным вниманием, но вопросов не задавала — ждала, пока я сам заговорю, и это было проявлением такта, которого я от нее не ожидал.

— Убийца был один, — сказал я, поднимаясь на ноги и отряхивая пыль с колен. — В плаще с капюшоном, лица не видно. Двигается профессионально, знает, как модулировать частоту. Жертва была напугана до смерти еще до того, как умерла физически. И, что самое интересное, — я посмотрел на Серафину поверх очков, — убийца использовал не одну запрещенную частоту, а две. Первая — тот самый семьдесят два герца, который давит на сердце. Вторая — частота, которой нет ни в одном из известных мне каталогов. Она разрывает резонаторы.

— Две частоты, — повторила Серафина задумчиво. — Значит, убийца — не просто одиночка-самоучка. Это кто-то, кто имеет доступ к закрытым архивам, возможно, к тартарианским источникам. Или кто-то, кого обучили.

— Или и то, и другое, — я кивнул. — Давай осмотрим комнату, пока у нас есть время. Ищи что-нибудь необычное, что-то, что не вписывается в образ типичного Гармонизатора низшего ранга. Тайники, скрытые ящики, двойное дно.

Мы разделились. Я взял на себя камин и прилегающую стену, Серафина — книжные полки и письменный стол. Минуты текли в тишине, нарушаемой только шорохом наших рук и приглушенными ругательствами Серафины, когда ей попадались запертые ящики. Я методично простукивал каменную кладку рукоятью трости, прислушиваясь к отзвукам: глухой стук означал сплошную стену, звонкий — пустоту. За полчаса я нашел три пустоты и ни одного тайника, и уже начал подумывать, что брат Петрос был не таким уж хорошим информатором, когда Серафина тихо позвала меня из противоположного угла комнаты.

— Здесь, — сказала она, указывая на участок пола под ковром, который мы первоначально не тронули, чтобы не затирать следы. — Слышишь?

Я подошел и прислушался. Из-под пола доносился тихий, прерывистый звон — словно где-то в глубине дрожала металлическая струна. Звук был очень слабым, на грани слышимости, но он был. Я опустился на корточки, отогнул край ковра и обнаружил, что одна из половиц не закреплена. Под половицей оказалась небольшая ниша, выложенная свинцовыми пластинами — классическая защита от эфирного сканирования, которую использовали контрабандисты и шпионы. В нише стоял металлический ящичек размером с книгу среднего формата.

— Свинец, — прокомментировала Серафина. — Наш информатор знал, что делает. Обычный гармонизаторский досмотр такую защиту не пробивает. Ящичек, судя по характерному звону, из «поющего металла» — тартарианская работа.

Я осторожно извлек ящичек из ниши. Замка на нем не было, но крышка держалась на эфирной защелке, настроенной на личную частоту владельца. Поскольку владелец был мертв, а я не имел ни времени, ни желания подбирать частоту вслепую, я просто активировал Сферу Тишины на минимальном радиусе. Защелка, лишенная эфирного питания, щелкнула и открылась.

— Ты когда-нибудь задумывался, что твоя способность — это воплощение мечты любого взломщика? — поинтересовалась Серафина.

— Каждую ночь, — ответил я, перебирая содержимое ящичка. — Особенно перед сном, когда мучает бессонница.

Внутри лежали документы: несколько плотных листов бумаги, исписанных убористым почерком. Я пробежал их глазами, и мое сердце, только что успокоившееся после «чтения по кости», снова начало набирать обороты. Это были не просто заметки — это была переписка. Брат Петрос обменивался сообщениями с кем-то, кого он называл «А.Х.», и содержание этих писем заставило меня забыть о том, что мы находимся на нелегальном обыске в доме, опечатанном Инквизицией.

— Смотри, — я протянул листки Серафине. — «А.Х.» — это Август Холланд, промышленник, который погиб две недели назад. Официальная версия — сердечный приступ. Но здесь Петрос пишет, что Холланд нашел что-то в Разломе, какой-то объект, который «поет». И, судя по последнему письму, Холланд собирался передать Петросу координаты этого объекта.

Серафина вчиталась в текст, и ее глаза сузились: такое выражение появлялось у нее всякий раз, когда она нападала на след, достойный внимания, и от предвкушения охоты у нее начинали подрагивать кончики пальцев, исторгая крошечные, едва заметные искорки свободного эфира.

— Здесь сказано: «Сердце Эфир-Града все еще бьется», — процитировала она. — Эфир-Град — это же легенда, миф, сказка для подпольных собраний. Столица Тартара, которая якобы скрыта в Разломе. Неужели Холланд действительно ее нашел?

— Если нашел, это многое объясняет, — я сложил письма и убрал их во внутренний карман плаща. — Его смерть, убийства Гармонизаторов, использование запрещенных частот. Кто-то очень не хочет, чтобы информация о находке Холланда распространилась. Инквизиция, или кто-то внутри нее, зачищает всех, кто мог что-то знать.

В этот момент входная дверь особняка содрогнулась от удара, и по всему дому разнеслась низкая, вибрирующая нота — эхо-пломба сработала, посылая сигнал тревоги. Мы с Серафиной переглянулись, и в этом взгляде не было ни паники, ни удивления — только холодное, деловое осознание того, что спокойная часть вечера закончилась.

— Задний выход? — предложила Серафина, уже направляясь к окну.

— Не успеем, — я выглянул в коридор и увидел, как по лестнице поднимаются три тени в серых плащах с эмблемами перечеркнутого камертона. Чистильщики. — Они уже внутри. Готовься к драке.

Первый Чистильщик ворвался в гостиную через парадный вход, и его гортанный голос прорезал воздух, оставляя за собой видимый след — звуковую волну, уплотненную до состояния тарана. Я узнал эту технику: «Голос Камня», запрещенный к применению в жилых помещениях, но разрешенный Инквизиции без каких-либо ограничений. Если бы я не развернул Сферу Тишины в ту же секунду, эта волна превратила бы наши внутренности в месиво за одно мгновение. Звук ударился о невидимую границу и рассыпался безвредной рябью.

— Искаженный! — выкрикнул Чистильщик, и в его голосе слышалось нечто среднее между страхом и молитвенным экстазом. — Во имя Святого Резонанса, ты будешь очищен!

— Встань в очередь, — пробормотал я и двинулся вперед, перехватывая трость обеими руками.

Первый Чистильщик попытался спеть «Слово Оков» — стандартную технику, парализующую противника через наложение резонанса на костную ткань, — но моя Сфера Тишины надежно глушила любые эфирные колебания в радиусе трех метров. Чистильщик осознал это слишком поздно: мой удар тростью пришелся ему в солнечное сплетение, и он сложился пополам, хватая ртом воздух. Контрольный удар в висок отправил его в бессознательное состояние.

Тем временем Серафина не теряла времени даром. Второй Чистильщик, попытавшийся зайти с фланга через смежную комнату, наткнулся на ослепительную вспышку — она щелкнула пальцами, и воздух перед лицом монаха взорвался россыпью искр, на мгновение лишив его зрения. Десятой доли секунды растерянности хватило, чтобы Серафина оказалась рядом и нанесла короткий, точный удар локтем в основание черепа. Чистильщик рухнул лицом в ковер, пополнив коллекцию тел в гостиной.