Мы с Серафиной стояли на противоположной стороне Соборной площади, укрывшись за колоннадой старого купеческого дома, и разглядывали главный вход. До утренней службы оставалось около часа, и площадь уже заполнялась первыми паломниками — скромно одетыми Безмолвными, которые пришли засвидетельствовать почтение Святому Резонансу и, возможно, получить каплю эфирного благословения, раздаваемого Гармонизаторами по праздникам. Мы не были похожи на паломников — даже в простых серых плащах поверх нашей обычной одежды, — но это не имело значения: среди прихожан хватало приезжих, и никто не станет приглядываться к двум незнакомцам, которые скромно войдут через боковой неф и смешаются с толпой.

— Напомни мне, — прошептала Серафина, поправляя косыночную повязку на левом предплечье, которую она умудрилась скрыть под складками плаща, — почему мы идем в самое логово врага? Разве в дневнике Холланда не было других зацепок?

— Были, — ответил я, не отрывая взгляда от входа. — Но эта — ближайшая и самая конкретная. Холланд писал, что вход в Разлом, ведущий к Эфир-Граду, находится под храмом-ретранслятором старой постройки. В Городе есть только один храм, построенный еще тартарианцами и не разрушенный Диссонансом, — Собор Святого Резонанса. Все остальные — новоделы Синода. Если Холланд прав, то под криптой этого собора есть вход, который Архитекторы используют для сообщения с Разломом.

— Или это ловушка, — заметила Серафина.

— Или ловушка, — согласился я. — Именно поэтому мы идем под видом паломников, а не прорываемся через главные ворота с боем. Если вход действительно там, мы его найдем. Если это ловушка — мы хотя бы будем знать, что Инквизиция нас ждет, и сможем подготовиться.

— Твой оптимизм, Вэллс, — она покрутила головой, — это нечто.

— Это не оптимизм. Это расчет. Оптимизм предполагает веру в лучшее, а я предпочитаю опираться на вероятности, а не на веру. Старая привычка — мой наставник говорил, что вера утешает, но расчет спасает.

Мы двинулись через площадь. Утро было серым и промозглым, с неба сыпалась мелкая водяная пыль, и толпа паломников куталась в плащи, опускала головы, прятала лица — идеальные условия для маскировки. Я слегка прихрамывал, опираясь на трость, и за годы практики это вошло в кровь настолько, что даже сейчас, когда в кармане лежал заряженный глушитель, а под полой плаща — два метательных ножа, походка оставалась безупречно-убедительной. Серафина шла рядом, изображая смиренную спутницу, и это давалось ей с трудом — каждые несколько шагов она порывалась ускориться, и мне приходилось сдерживать ее легким прикосновением к локтю.

Собор встретил нас запахом ладана, разогретого воска и эфирного конденсата — той специфической смеси, которая отличает действующие храмы от музейных залов. Главный неф тонул в полумраке, рассеиваемом сотнями масляных лампад, и от этого полумрака стены, украшенные резными панелями с изображениями сцен из жития святых Гармонистов, казались живыми, дышащими. Где-то в вышине, под самым куполом, звучал хор — Гармонизаторы низшего ранга распевали утренний канон, и их голоса сливались в единую ноту, которая заставляла каменные плиты под ногами едва заметно вибрировать. Я чувствовал эту вибрацию сквозь подошвы ботинок и сквозь трость, которую держал в руке: частота та же, что и в храмах поменьше, но многократно усиленная акустикой собора.

— Крипта должна быть под алтарной частью, — прошептал я, наклоняясь к Серафине. — Спуск обычно находится за хорами, в крыле для посвященных. Туда не пускают паломников, но я знаю план собора — изучал его, когда работал над делом о контрабанде эфирных артефактов два года назад.

— Ты изучал план собора просто на случай? — она покосилась на меня с тем выражением, которое балансировало между восхищением и желанием покрутить пальцем у виска. — Или ты планировал это проникновение задолго до нашего знакомства?

— Я планирую все, — ответил я. — Даже то, что никогда не случится. Это называется «готовность к непредвиденному». Джиан Вэй называл это «паранойей», но всегда добавлял, что лучше быть параноиком и выжить, чем оптимистом и умереть.

— Твой Джиан Вэй был очень мрачным человеком.

— Он был реалистом. Как и я.

Мы отделились от толпы паломников, которая двигалась к главному алтарю, и скользнули в боковой неф. Здесь было тише, темнее, и пахло не ладаном, а старой каменной пылью, оседающей на книгах и свитках. Крыло для посвященных начиналось за массивной дубовой дверью с инкрустацией из «поющего металла» — тартарианская работа, которой было не меньше двухсот лет. Дверь была заперта на эхо-замок, но моя Сфера Тишины, развернутая на минимальный радиус, нейтрализовала его без следа: замок щелкнул, дверь подалась, и мы проскользнули внутрь.

Лестница в крипту была узкой, винтовой, с вытертыми за столетия ступенями. Стены здесь были сырыми, покрытыми пятнами плесени, и с каждым шагом вниз гул собора становился тише, словно его поглощала сама земля. Я зажег эхо-фонарь, и его бледный свет заплясал по каменным сводам, выхватывая из темноты детали: ниши с погребальными урнами Гармонизаторов, старые фрески, изображавшие Великий Диссонанс, массивные колонны, поддерживающие свод.

Крипта оказалась просторной — метров двадцать в длину и десять в ширину, с алтарем в центре и рядами каменных скамей. Вдоль стен стояли саркофаги Верховных Гармонизаторов прошлых эпох, и каждый был украшен резным изображением камертона, увитого лавровым венком. Но меня интересовало не убранство. В дальнем конце крипты, за алтарем, виднелась арка, ведущая в еще более глубокий подвал. Тот самый, который, не был обозначен ни на одной официальной схеме. Я подошел ближе и увидел то, что и ожидал: спуск, вырубленный прямо в скальной породе, с грубыми ступенями и следами недавних перестроек. Оттуда тянуло холодом и сыростью — запахом Разлома.

— Здесь, — я указал тростью на проем. — Это вход.

— Слишком просто, — произнесла Серафина, и ее голос прозвучал напряженно.

Я обернулся и понял, что она права. Слишком просто. Мы прошли через собор без помех, вскрыли замок без сигнала тревоги, спустились в крипту без единой встречи. Это было не везение — это было приглашение. И в тот момент, когда я это осознал, своды крипты озарились голубоватым светом, и из-за колонн, из темных ниш, из-за саркофагов выступили фигуры в серых плащах. Шестеро Чистильщиков. И впереди — тот, кого я надеялся никогда не встретить лицом к лицу.

Инквизитор Вален.

Он был высок, худощав, с лицом аскета, изрезанным глубокими морщинами, и глаза его горели тем особым, неестественным голубоватым светом, который бывает только у людей, чьи резонаторы вживлены не только в гортань, но и в зрительные нервы. Его голос, когда он заговорил, звучал как низкая, вибрирующая нота, от которой у меня завибрировало в груди, а эхо-фонарь мигнул и на секунду погас.

— Калеб Вэллс, — произнес Вален, и слова его были не речью, а песнопением, каждое — точно выверенный звуковой удар. — И Серафина из «Шепота Искр». Мы ждали вас. Вы предсказуемы, как диссонансная волна: рано или поздно она приходит к источнику гармонии. И здесь она будет очищена.

— Шестеро против двоих, — заметил я, разворачивая Сферу Тишины. — Это кажется вам гармонией?

— Это кажется мне справедливостью, — ответил Вален. — Впрочем, если вы сдадитесь сейчас, обещаю, что смерть будет милосердной.

Я переглянулся с Серафиной и увидел в ее глазах то же, что чувствовал сам, сдаваться никто не собирается. Мы не для того выжили, в подвалах, в драках и погонях, чтобы сдаться фанатику с красивым голосом. Я чуть заметно качнул тростью, и Серафина поняла без слов. Она метнула один из своих резонансных дисков — не в Чистильщиков, которые уже начали петь, выстраивая боевую формацию, а в потолочный светильник, и крипта погрузилась во тьму.

— Вспышка! — крикнул я.

Серафина уже действовала. Яркий, ослепительный свет разорвал темноту, и двое Чистильщиков, не ожидавших такого, вскрикнули и отшатнулись, прикрывая лица. Я использовал эти секунды, чтобы сократить дистанцию до ближайшего противника. Трость описала дугу и встретилась с его коленом — хруст, крик, и первый Чистильщик рухнул на каменный пол. Второму я зарядил набалдашником в солнечное сплетение, и он, согнувшись, попробовал на вкус пыль крипты, смешанную с ладаном и собственной кровью.