Лёд звякнул о стекло, будто смеялся надо мной.

Я сделала глоток — крепкий, обжигающий, точно его взгляд.

— Готова? — спросил он. Голос низкий, спокойный, но в этой «спокойности» слышался задор.

— Готова, — ответила я, затягивая пояс халата потуже.

Он усмехнулся, сделал плавный, почти театральный жест, указывая на кресло, — словно приглашал не к партии, а к поединку.

Доску он выставил между нами с тем самым педантичным изяществом, что было в каждой его привычке. Это был не просто шахматный набор — а произведение искусства. Тяжёлая резная доска, холод мрамора под пальцами, фигуры из слоновой кости и тёмного дерева, ферзь с гравировкой «W» — метка владения, власти, его почерка. Даже ладьи выглядели так, будто помнили десятки сыгранных им побед.

Я провела пальцами по гладкой поверхности, ощутив под кожей твердь, холод, уверенность. Между нами пролегала не просто шахматная линия — тонкая граница желания и провокации.

— Правила прежние, — произнёс он с лукавой ноткой. — Каждая срубленная фигура — минус одна вещь. Не спорим — до конца.

— Не надейся, что я лёгкая добыча, — подмигнула я. — Тихо молись, чтобы к концу партии тебе не пришлось сидеть в одних запонках.

На мои слова он лишь усмехнулся — чуть, краем губ, но так, что по спине прошёл электрический разряд. Эта улыбка — редкая добыча. Её не купишь и не выманишь, она появляется только тогда, когда ему действительно интересно. Каждый раз, когда она проскальзывает на его лице, мир будто делает паузу, воздух становится гуще, а сердце стучит чуть громче. Улыбку Уинтерса увидеть — всё равно что застать северное сияние в одиночку: красивое, непредсказуемое и чертовски завораживающее явление.

— Белые или чёрные?

— Чёрные. — ответила я.

Партия началась.

Я смотрела на него и ловила мелочи: как небольшая морщина у виска появляется, когда он сосредоточен; как пальцы, касаясь фигуры, дрожат на мгновение; как глаза — серые, строгие — становятся мягче, когда смотрят на меня. Взгляд цепкий, будто он не только играет, но и просчитывает мои мысли. Эти детали были для меня дороже откровений.

— Ты слишком серьёзен, Уинтерс, — сказала я, когда его ферзь съел мою ладью. — Как хирург: точно, аккуратно, и без капли сожаления. — Это и есть стратегия, — отозвался он, — но ты-то знаешь: стратегия — скучная часть, удовольствие в другом. Он откинулся в кресле, и я почувствовала, как он наблюдает, как будто ждал, что я сделаю. Я медленно развязала пояс халата. Ткань соскользнула с плеч, оставляя кожу открытой для взгляда. Его губы дрогнули в тени улыбки, но он не шелохнулся — вот же мерзавец, выдержка как у камня."Рано расслабился", — мелькнуло у меня в голове. Как говорил профессор Гринвард: дай сопернику почувствовать победу, и считай секунды до его поражения. С каждой потерянной пешкой в комнате становилось тише, и этот звук — пустоты — звучал громче всяких слов. Я выигрывала — и одновременно знала, что теряю не только одежду, но и защиту, которая привычно казалась моей бронёй. Это было страшно и возбуждающе одновременно. Я ловила себя на мысли: а не в этом ли и заключается романтика? — Ты не расслабляйся, — предупредила я, когда ему оставалось сделать довольно рискованный ход. — У меня ещё достаточно сюрпризов. Он улыбнулся уголком губ, переставил коня и сказал: — А я люблю риск. Особенно если он приводит к хорошему финалу. Мы обменивались парой колких «тактических» замечаний, смеялись, спорили о правилах, хотя оба знали — правила писаны не для нас. Он иногда делал вид, что теряет фокус, а я — что не замечаю его украдкой скользящего взглядом по моей шее. Это была игра на предельной концентрации: кто первым сдастся — тот и проиграл. Я уже сняла с Александра пиджак, туфли, носки… Теперь между нами почти не осталось барьеров. И всё же я дрожала от странного чувства близости, которое с каждой секундой становилось плотнее. Мы оба знали: ещё немного — и одежда перестанет иметь значение. Его взгляд прожигал сквозь ткань, кожа отзывалась на каждый его жест. Мы сидели почти раздетые, но на самом деле — до предела обнажённые душой. Воздух будто сгустился между нами, пропитанный теплом и напряжением. Его движения были точны, уверены, как у человека, привыкшего побеждать, а мои — дерзки, непредсказуемы, как у той, кто не собирается сдаваться. Он шёл на рискованные ходы, я отвечала на них дерзостью — и между нами натянулась нить, хрупкая, как стекло, и горячая, как огонь.

Иногда он подолгу задерживал взгляд — на моих губах, на шее, на каждой мелочи, где дыхание выдавало моё волнение. А я делала вид, что не замечаю. Хотя замечала всё. Каждый его вдох. Каждое мельчайшее движение.

На очередном ходу он забрал мою фигуру — не решающую, но значимую. И в ту же секунду я почувствовала, как воздух между нами будто вспыхнул. Его пальцы едва заметно дрогнули, в глазах загорелся знакомый голод — хищный, нетерпеливый. Он ждал.

— Ну что, — произнёс он тихо, с опасной усмешкой. — Правила есть правила.

Чёрт… На мне только пижама и бельё. И, конечно, именно сегодня — тот самый комплект, который кричит «не смотри» и «смотри» одновременно.

Я подняла глаза, медленно встала, чувствуя, как сердце грохочет в груди. Его взгляд прожигал каждое моё движение. Я неторопливо стянула с себя штаны, и ткань мягко скользнула по коже, оставив за собой едва заметный холод.

Под столом почти ничего не видно — но это «почти» его явно не устраивало. Александр следил за мной, не моргая. Взгляд стал тяжелее, глубже. Он провёл языком по губам — медленно, с той ленивой уверенностью мужчины, который знает, что его ждёт.

Комната будто сжалась до размеров доски между нами. Воздуха стало мало, дыхания — слишком много. Тишина звенела, как струна.

А я вдруг поняла — он играет не ради победы. Он играет, чтобы смотреть, как я горю.

--~ Александр ~ —-

Игра затянулась, но дело было уже даже не в шахматах. Тесса держалась уверенно — чертовски уверенно. Я наблюдал, как она двигает фигуры: спокойно, без спешки, будто каждое её решение уже заранее продумано на десять шагов вперёд. Чёрт, где она так научилась играть?

Я всегда выигрывал. Всегда. Любой противник — коллега, партнёр, бизнесмен — все они ломались, едва я начинал играть всерьёз. Но с ней всё иначе.

Она не боится ошибиться. Не дрожит, не смущается. Тесса будто чувствует мои намерения раньше, чем я их осознаю. Ставит оборону там, где я ещё только думаю атаковать. И это… выводит меня из равновесия.

Каждый её взгляд — точный, острый, как лезвие. Когда она прикусывает губу, обдумывая ход, я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто она этим движением дёргает за мой нерв.

Она достойный противник. Да и в жизни, похоже, тоже не из тех, кто сдаётся без боя. И чёрт возьми, как же меня заводит это её упорство — то, как она сражается, как будто всё в ней кричит:«Не отдамся!»

Пока я тону в собственных мыслях, Тесса делает ход — и ловко срубает моего коня.

Чисто. Тихо. Без тени сомнений.

Она откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди, подбородок чуть приподнят — довольная, триумфальная, невероятно женственная.

— Хм… умница моя, — выдыхаю я, наблюдая, как уголки её губ едва дрожат от сдерживаемой улыбки. А в глазах — чистый огонь победы.

— Ну так что, Тесса, — спрашиваю я с ленивым прищуром. — Что ты снимешь с меня?

Она мгновенно напрягается.

Лёгкий румянец проступает на щеках. Она делает вид, что спокойна, но я то вижу — сердце у неё колотится не меньше моего.

— Мне всё равно, — отвечает тихо, почти шёпотом.

— Так уж и всё равно, сладкая? — усмехаюсь я. — Неужели ты упустишь возможность сделать выбор?

— Я тебе такой шанс не предоставлю, — рычит она, но голос предательски дрожит. — Снимай уже что-нибудь.

— Выбирай, — парирую я. — Штаны или рубашка.

Она на секунду застывает, прикусывает губу, взгляд метается между моим лицом и руками. А я тем временем медленно, с явным наслаждением, начинаю расстёгивать запонки.