— Мисс Чон, — он протянул мне руку, чуть задержав прикосновение, — вы проделали колоссальную работу. Ваша аргументация в прошлом деле была… впечатляющей.

Я улыбнулась вежливо, но в глубине зала уловила ледяной взгляд Александра. Он не произнёс ни слова, просто наблюдал — ровно, спокойно, но его пальцы снова чуть сжались на подлокотнике.

Кингсли продолжал говорить, обращаясь к нам обоим, но его взгляд слишком часто возвращался ко мне.

Я чувствовала, как напряжение между мужчинами становится почти ощутимым — как электричество перед грозой. Александр не вмешивался, но его молчание было громче любого слова. Это была та самая тишина, что давит, заставляя других нервничать.

В отель мы прибыли поздним вечером.

“The Empire Grand” — роскошный, сверкающий, будто сам Нью-Йорк собрал свои лучшие иллюзии в одном здании. Нас провели через мраморный холл, где пахло свежими орхидеями и кофе, а свет мягко отражался от хрустальных люстр. Менеджер сообщил, что номера зарезервированы владельцем “Helix International” лично для нас. — Ваши апартаменты совмещены, мистер Уинтерс. Как вы просили.

Я замерла.

Совмещённые. Между нами — только тонкая дверь. Он обернулся, и я поймала его взгляд. Без намёков, без флирта — просто уверенность. Решение. Он привык держать всё под контролем, даже расстояние между нами.

Его люкс — строгий, глубокий, в сдержанных оттенках серого и синего. Панорамное окно открывало вид на Манхэттен, где огни казались бесконечными.

Мой — мягкий, светлый, с ароматом ванили и жасмина. Почти контраст, но как будто идеально дополняющий его.

Дэвид занёс багаж, оставил карточку на тумбе, а потом, словно невзначай, достал из внутреннего кармана небольшой футляр.

В нём — телефон. Не обычный. Матовый корпус, на экране — эмблема“ Winter Security”. Эксклюзивная модель, доступная только для своих. — Мисс Чон, — он подал устройство двумя руками, как нечто большее, чем просто вещь. — Если что-то понадобится — свяжитесь через этот канал. Защищённая линия. Никто не подслушает. Я подняла бровь, чуть усмехнувшись — Настолько серьёзно? — Распоряжение мистера Уинтерса, — спокойно ответил он. — Для вашей безопасности. И его спокойствия.

Я кивнула, приняв телефон, чувствуя вес — не только устройства, но и того, что стояло за ним.

Этот человек не делал ничего просто так. Даже способ остаться на связи с ним превращался в часть его контроля.

Позже, стоя у двери, разделяющей наши комнаты, я положила ладонь на прохладное дерево.

По ту сторону — он. Я слышала, как тихо скрипнуло колесо кресла, как он остановился. Тишина. Мгновение — и я почти почувствовала, как он собирается постучать. Моё дыхание сбилось. Но... ничего.

Тень в его комнате шевельнулась — и медленно отдалилась.

Я стояла, слушая, как стихает шум за дверью, и думала, что, может быть, у каждого из нас есть своя дверь, за которой мы прячем не тело — а боль, к которой пока не готовы прикоснуться.

Моё ожидание растворилось в этих люксовых апартаментах. Тишина была почти осязаемой — густой, как мёд, в ней тонул шум города.

Видимо, Александру нужно было побыть одному. Переварить всё, что случилось сегодня. Его можно понять — конференция выжала его до последней капли. Каждый вопрос журналистов был, как выстрел в старую рану. И хоть снаружи он держался безупречно, я видела, как внутри он снова проживает ту боль, что когда-то едва не сломала его.

Я прошлась по комнате, скользя пальцами по гладкой поверхности стола, по тяжёлым шторам, по прохладному стеклу окна. Нью-Йорк внизу горел, как нервный импульс.

Я открыла чемодан, достала свой пижамный комплект — шёлковые расклешённые штаны цвета жемчуга, тонкую майку и длинный, мягко струящийся халат в пол. Халат пах новым домом и чем-то сладким, уютным.

Ванная комната здесь была как из глянцевого журнала: просторная, выложенная белым мрамором с прожилками серебра, подсветка мягко стекала по стенам, будто тёплый закат. Огромная ванна стояла у панорамного окна, из которого открывался вид на ночной Манхэттен — светящиеся башни, движение огней, будто сам город дышал подо мной.

На полках — целая коллекция ароматных масел, баночки с солями, флаконы с пеною, каждая с пометкой “для восстановления”.Иронично. Восстановление. Возможно, это то, что нам обоим сейчас нужно.

Я включила тёплую воду, добавила немного пены с ароматом сандала — глубоким, тёплым, почти мужским. Стянула с себя одежду, и, когда кожа встретилась с влажным воздухом, всё напряжение дня будто осыпалось.

Вода обволакивала тело, приглушая мысли, растворяя их, как чернила.

Я опустилась в ванну, закрыла глаза.

Тепло. Покой. Музыка едва слышно струится из наушников — медленные ритмы, будто сердце, которое наконец-то разрешили не биться в панике. Я глубоко вдохнула — этот запах сандала смешался с ароматом кожи, и я поймала себя на мысли, что он немного напоминает Александра. Тот же терпкий оттенок силы и чего-то хрупкого внутри.

Меня накрыло спокойствие, редкое, хрупкое, как первый снег.

Я расслабилась, позволив телу утонуть в этом ощущении дома. Дверь даже не закрыла — зачем? Никто ведь не зайдёт…

Я улыбнулась этой мысли и снова закрыла глаза, не зная, что за тонкой перегородкой кто-то сидит в тишине, не в силах уснуть, прислушиваясь к звукам воды, к моему дыханию, к той самой тишине, в которой мы оба искали покой.

-- ~Александр ~ —-

Прилетев в этот город, меня накрыло волной прошлого. Нью-Йорк встретил меня неоном, холодным ветром с Гудзона и запахом жареных каштанов, от которого когда-то кружилась голова у Изабеллы.

Каждый перекрёсток будто шептал:“Помнишь?”

Я помнил.

Эти улицы — немое досье моей юности. Тот самый мост в Бруклине, где я впервые поцеловал её, держа за руку, пока над нами плыли огни города. Маленькое кафе на углу Сохо, где мы прятались от дождя, смеялись, делили один кофе на двоих, и где она оставила след от губной помады на моей чашке. Парк у Бэттери, где мы танцевали под скрипку уличного музыканта, не обращая внимания ни на кого — будто мир схлопнулся до нас двоих. И всё это теперь — будто кинохроника, выцветшая, но болезненно чёткая.

Я ошибся в человеке. В женщине.

Ошибся так, что расплачиваться пришлось не только сердцем, но и телом. Как я мог не заметить, что она — мой самый опасный выбор? Я задал себе этот вопрос, глядя в окно лимузина, когда мы въезжали в Манхэттен. Но ответа не нашёл.

Теперь рядом со мной — другая.

Тесса. И если Изабелла была ураганом, который разрушил всё, то Тесса — штиль после бури. В ней нет лжи, показного блеска, только тепло и реальная сила — тихая, настоящая.

Я специально сделал так, чтобы наши номера были совмещены. Хотел, чтобы она была рядом, чтобы даже через стену чувствовать её дыхание. Её присутствие — мой якорь в этом море воспоминаний.

Когда администратор сообщил, что комнаты соединены дверью, я заметил, как Тесса чуть нахмурилась. Я уже готовился к возмущению, к её колкому “серьёзно?”, но она только кивнула. Не сказала ни слова. И этим безмолвным согласием сделала для меня больше, чем могла бы любая поддержка вслух.

На встрече с Кингсли я с трудом удерживал себя. Этот тип слишком уж часто позволял себе задерживать взгляд на ней. Пожал руку, улыбался — и смотрел на Тессу так, будто перед ним не юрист по его делу, а лакомый кусочек торта, к которому он уже прикинул, с какой стороны удобнее подступиться.

Так и хотелось намекнуть Дэвиду слегка “выровнять ему прикус”, если он продолжит смотреть в том же направлении.

Но я молчал. В груди всё свело в тугой узел. Он смотрел на неё слишком долго. Слишком открыто. А я сидел и чувствовал, как под кожей медленно закипает кровь. Пальцы сами сжались в кулаки — не от ревности даже, а от чистого, животного желания сорваться и поставить его на место. Каждый его взгляд на Тессу был как пощёчина, и я ловил себя на мысли, что вот-вот потеряю контроль. Внутри клокотало, будто кто-то подлил бензина в уже тлеющий костёр. Я молчал, но взглядом резал его до крови. Хотелось одним взглядом выжечь у него эту самоуверенность, заставить понять: — есть вещи, к которым лучше не приближаться.