Воздух перед глазами, казалось, стал осязаемым и плотным. У Аллы потемнело перед глазами. Никто не стал приводить её в сознание. Очнулась сама уже на следующее утро. Собралась в институт. Голова, как ни странно была ясной. И приступа не случилось. Алла решила, что не упустит ещё один шанс получить профессию. Бабушка бы не одобрила. Надо, Федя. Надо. Хорошо было бы иметь хоть какой-то план на жизнь.

Краснодипломники имели право выбрать флот. Это Бодровский знал давно. Но никак не думал, что тоже будет в числе обладателей "красной корочки". При этом никакой "синей рожи" ни у него, ни у Вадима, тоже без сомнений идущего на красный диплом, не наблюдалось.

Вообще-то Юрка думал, что обязательное распределение — это как-то легче. Послали тебя на Тихий океан, ты козырнул, взял вещи и поехал, куда велено. И матери было бы просто объяснить, почему ты не цепляешься ни за одну возможность остаться в Питере. Почему не хочешь воспользоваться связями отца.

Ветру так вообще предлагали адъюнктуру сходу. И место на кафедре. Но у будущего лейтенанта Ветрова были чётко определённые планы — Северный флот. Там служил и там погиб его отец. Дело принципа ему служить именно там.

Последние курсантские годы Бодровский жил дома. Хотя, его б воля, лучше бы в общежитии. Да, сытно. Да, уютно. Но не хватало той свободы, которая была, как ни странно, все годы казарменного положения. Там ты сам себе хозяин. А дома хозяин — отец. И мама хозяйка. А ты так — детё малое.

— Бодря, кретин, пользуйся, пока родители живы. Я б многое отдал, чтобы вот так рядом со своими побыть.

Прав был Ветров. Родители — святое. Юрка думал, как рассказать матери, что он вслед за Вадимом подал рапорт на распределение на Северный флот.

Но она первой вдруг взяла его за руку и со словами: "Надо поговорить" закрыла дверь в кухню. Юрка по одному только выражению её лица понял, что дело неладно.

— Мам, что?

— Сыночек, я не знаю..., — она комкала край кухонного фартука, — Тебе, наверное, придётся как-то...

— Мам, договаривай. Что придётся? Куда придётся? Кому?

— Вчера папе звонил Колесник. Алексей. Ну, со службы. Капитан-лейтенант Колесник. И нас пригласил на помолвку. Или что-то вроде того. У него самого день рождения и они с будущей женой празднуют, что решили пожениться.

У Юрки в голове не вязалось нешуточное волнение мамы и такие события в семье отцовского сослуживца.

— В чем проблема? Идите на здоровье. Я сам справлюсь. Не надо тут мне еду оставлять. Или нас всех вместе звали? Но я тогда пас! Экзамены скоро. Мы лучше с Ветром в общаге подготовимся.

— Ты не понял, сыночек. Алексей Колесник женится на Тане Рюминой, — подняла она глаза на сына.

— Твою ж дивизию! Вот..., — Юрка не выругался при матери, но от эмоций двинул кулаком по столу так, что посуда загремела.

— Бедный Вадимушка!

— Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло, — зло процитировал Юрик.

— Я-то всё думала, что плохо, что у тебя вот такой постоянной девушки не было в училище. Только вы ж, наверное, с Вадимушкой на пару собрались на Северный флот?

— Мам..., — Юрка кинулся, прижал к себе маму.

— Всё правильно сыночек. Это нам, родителям, трудно вас от себя отрывать. А вам надо свое иметь. Дом свой. Службу. Дело.

— Отец знает про флот? — кивнул Юрка на закрытую дверь, за которой его отец в другой комнате смотрел вечерний выпуск новостей.

— Нет. Он надеется уговорить тебя на Балтику. Но ты ж уже рапорт, наверное, подал?

— Подал, мам.

— А вот с Вадимушкой...

— Я с ним поговорю.

— Возьми из дома бутылку нормальную. Такие новости на сухую не рассказывают.

Юрка был настолько взбудоражен тем, что ему придётся огорчить друга, что не спал всю ночь. Собственные метания, связанные с родителями и распределением, отступили на второй план.

Было противно, потому что он уже один раз промолчал. Некоторое время назад ему мужики курсом младше принесли разведданные, что Татьяну видели в клубе с мужиком. И этот мужик был точно не Вадим Ветров. По приметам выходило, что как раз к ночи упомянутый капитан-лейтенант Колесник. Нормальный, вроде, парень. Неужели не знал, что Татьяна не свободна? Кто тут подлый? Ну с ней-то практически однозначно. А Колесник? Впрочем, так ли это важно, когда уже всё случилось. Тогда он Ветрову ничего не сказал. Мужикам ответил, что им показалось. Ибо "жена Цезаря вне подозрений".

Невыспавшийся Бодровский выскочил из дома раньше времени. Бутылку, конечно, забыл. Всё пытался в голове подобрать слова для Ветра.

Получалось сначала пренебрежительно по отношению к Таньке. Даже грубо. Матом. За такое можно и по роже схлопотать. Ссориться с лучшим другом не хотелось. Думать о бывшей уже девушке друга он имеет право какими угодно словами, но вслух это произносить не стоит.

В следующем варианте получалось, что вроде как, ничего страшного и не происходит. Обесценивать событие тоже не стоило. Это ещё как важно для Вадима. Юрка всю голову сломал, пока добрался до училища. Хотел застать Ветрова в общаге. Но тот уже ушёл. Помчался со всех ног в учебный корпус.

Ветер шёл навстречу. Лицо сосредоточенное. Бодровский даже мимолетом подумал, что Вадиму уже кто-то всё рассказал.

— Ветер, стой. Дело есть.

— Что случилось? — Ветров смотрел на Юрку внимательно. За десять с лишним лет они изучили друг друга достаточно, чтобы только по выражению лица определить степень пушистости пришедшего маленького полярного зверька. И Юрка мгновенно понял, что Ветер не в курсе, но чует, что жопа полная.

— Тебе бы сесть. И выпить. Новости есть.

— Бодря, не наматывай мне аксельбант, говори. Выпить успеем.

Тут Бодровский пожалел, что не взял бутылку. Но даже если бы и взял, место было неудачное. В коридоре учебного корпуса не нальешь другу анестезии.

— Твою Татьяну тут наши мужики срисовали в клубешнике на Петроградке. Давненько уже.

Бодровский видел, как глаза у Вадима поменяли цвет, а ладони сжались в кулаки.

— Ветер, я тогда им сказал, что обознались, — выдал чистую правду Юрка, — Но вчера мама сказала, что они с отцом приглашены на помолвку капитан-лейтенанта Колесника из штаба флота с Татьяной Рюминой, — выдал на одном дыхании. Ну уж как получилось.

Ветер побледнел. Стоял молча, обдумывая слова друга. Юрка подумал, что надо бы понять, с какой руки Ветров будет бить, чтобы увернуться, если что. Получать за эту сучку в ухо не хотелось. Не заслужила. Как там Ветров это назвал в Нахимовском ещё? Не тот сорт! Самый последний сорт у предателей. Нижний. Помойка.

Бодровский был готов и поймать Вадима, если тот вдруг падать начнёт. Но Ветров молчал.

— Я понял тебя, — выдал наконец странным не своим голосом. Будто связки отказывались пропускать через себя звук.

Голос у Вадима просто исчез. На следующий день подписали приказ о распределении. Будущие лейтенанты Ветров и Бодровский были распределены на Ордена Ушакова Краснознаменный Северный флот.

Бодровский все выпускные экзамены за себя вообще не волновался. Тут уж перед смертью не надышишься. Что знал — всё выдал государственной экзаменационной комиссии. А знал прилично. На "отлично" вполне тянуло по всем дисциплинам.

Переживал за Ветра. Его красный диплом мог полететь к чертям собачьим из-за нервного срыва. Дальше Северного флота, кажется, отправлять некуда. Но спускать в унитаз одиннадцать лет жизни и отличной учёбы было бы обидно.

Про свою ситуацию Ветров молчал. В прямом смысле. Но даже если бы мог сказать, не сказал бы. Бодровский на аккуратные вопросы сочувствовавших преподавателей отвечал, что "вопрос личный". Бегал в библиотеку к маме, она делала тёплый чай с мёдом. Приносил в термосе, заставлял Вадима пить. Самого Юрку Ветров ещё мог бы послать вместе с его заботой, но тёте Вале отказать не мог.