Тишина была гробовая. Алла подумала, что вот он — её конец. Если брюки порвутся, позор будет жуткий! Надо ж теперь встать как-то. Брюки выдержали и ноги не подвели. Хоть и не очень изящно, но она села на задницу и сложила их вместе. Потом поднялась. Отряхнула брюки.

Почувствовала, что лицо у неё пылает, а сердце колотится в ушах. Нагрузка даром не прошла. Но оно того стоило.

После минуты абсолютной тишины первым зааплодировал Феоктистов. За ним все остальные. Светлана Михайловна только моргать могла.

Её показательное выступление в спортзале обсуждали долго. Версии были разные. Одна другой сказочнее. С самой Ларионовой про это не разговаривали. А она и не провоцировала. Единственный, кто спросил прямо, был Феоктистов.

— Ты где так научилась? По виду и не скажешь, — И смачно плюнул себе под ноги для убедительности.

— В хореографическом училище, — честно призналась Алла, для которой такое словосочетание было всё это время под внутренним запретом.

— Хм, ну, не хочешь, не говори..., — пожал плечами Феоктистов и пошёл по своим делам.

Алла ещё хотела догнать его и объяснить, что говорит правду. Но так и осталась стоять на месте.

Вес стремительно начал таять, как последний грязный снег под ёлками в центральной парке. На выпускной Ларионова не собиралась. Денег на банкет не было. Но на вручение аттестатов пошла. Ради бабушки. Ну и чтобы все попадали, конечно. Отца не ждала. Напрасными надеждами только себе душу травить.

Папа за эти два года появился лишь однажды, в начале лета.

— Ну как ты тут? — коротко заглянул к дочери.

— Нормально.

Что ещё могла ему ответить Аллочка? Не рассказывать же всё? Про свои страхи, про слезы, про то, что друзей нет. Куда подевался её прошлый папа? Тот был обычный, не слишком много в её жизни понимающий. Но весёлый и, кажется, любящий. У этого мужчины в теле её отца глаза были совсем другие. Чужие. Пустые. И, разве что, чуть-чуть виноватые. Или ей так показалось.

— Женился он, — выдохнула тогда бабушка, когда отец уехал, выпив чаю и оставив деньги.

— На ком? — Алла не поняла, как такое могло случиться. Её родители любили друг друга. Или это была ещё одна её детская иллюзия?

— Так на Ирке этой.

Алла похолодела. Потому что память стала подкидывать ей детали, которые совершенно не выделялись. Взгляды отца и тёти Иры друг на друга. То, как они появились вместе. Как по-хозяйки тогда тётя Ира прошлась по их дому, будто оттуда не вынесли вот только что тело её подруги.

Аллочку затошнило. Больше всего она в этот момент испугалась, что будет приступ. Успела схватить лежащий на всякий случай в письменном столе баллончик ингалятора. Но он не понадобился. Она сосредоточенно дышала: раз-два-три-четыре, вдох, раз-два-три-четыре, выдох. Десять повторений.

— Всё уже случилось, Аллусь, — погладила её по спине бабушка, — Значит, надо жить. Тебе думать о своём будущем. Поступать. Учиться. Решила, куда?

— В педагогический, ба. На психологию. Буду помогать детям.

— Тебе самой кто бы помог...

Говорят, что мода циклична. Никто и не догадался, что на Ларионовой платье её мамы. Светло-голубое платье-футляр с кружевным верхним слоем.

— Это у Вики на второй день свадьбы было. Тебе очень идёт!

В туфлях на каблуках уже не разъезжались ноги. Изящные лодочки отлично смотрелись на сильно похудевших ногах. Русые волосы Алла давно обрезала до плеч. Накрутили локоны на железные бигуди.

— Надо купить плойку. Что ж ты будешь по-старинке, — приговаривала бабушка, снимая бигуди с волос Аллочки.

— Ой… Красиво! — Алла глянула на себя в зеркало.

Единственный на весь выпуск аттестат с отличием Алла Георгиевна Ларионова вышла получать в тишине. Её просто не узнали те, с кем она училась последние два года.

— Вот это Хома..., — голос Арины Федосеевой, одной из немногих, кого она могла, хоть и с натяжкой, назвать подругой, Алла узнала сразу.

Зааплодировали сначала директор и завуч, потом сообразившие, кто перед ними, учителя. Следом — весь зал. Аллочка отлично видела, как бабушка промокнула глаза платком. И упавшую ему на колени челюсть Феоктостова тоже увидела. Но это её последние часы в школе рядом с этими людьми. Вряд ли во взрослой жизни она их ещё встретит. У них по-прежнему мало что общего.

— Хома..., — тронула её за рукав Федосеева, — Алла, ты это..., — впервые назвала её по имени одноклассница, — Как так? Правда что ли, балерина?

Алла кивнула.

— Бывшая, Арин.

Алле было почти не больно это произносить. Но тут, сколько ни сопротивляйся, ничего не изменится. Балетный поезд давно ушёл. Два раза в такую реку никто не входит.

— Здесь поступать будешь?

Алла снова кивнула. Будто у неё есть выбор. Кроме бабушки, она никому не нужна. У папы новая семья.

— Ой, а я в Питер рвану. Тоже столица. Там мужиков богатых полно. Наши только пиво хлестать на лавке могут.

— Удачи, Арин! — искренне пожелала ей Ларионова.

Бабушки не стало в октябре. Просто остановилось сердце, когда шла в магазин. Весть принесла всё та же Федосеева. Она как раз на выходные приехала из Питера к маме. Шла мимо и увидела, как бабушка одноклассницы упала без сознания.

Алла так быстро не бегала никогда. В домашних тапочках выскочила из подъезда и помчалась по лужам и скользким опавшим листьям.

Скорая приехала быстро, что было невероятным везением. Но на этом хорошие новости закончились. Пульса уже не было. Арина держала бьющуюся в истерике Аллу, пока бабушкино тело молча грузили в скорую в плотном чёрном мешке люди с нечитаемыми эмоциями на лицах.

— Пошли. Тебе домой надо. А то и тебя вот так, не дай бог, — Арина силой увела Аллу домой, — Водка есть? Что так смотришь? Не мне. Тебе. Как лекарство, — Арина пошарила по шкафам. Нашла бутылку. Налила в рюмку немного, — Пей, Ларионова!

Алла замотала головой.

— Пей, дура! Рухнешь сама, кто к тебе в больницу придёт?

До Аллы быстро дошло, что никто. Некому. Она взяла в руку рюмку. Покрутила, не решаясь.

— Выдох, выпила, потом закусить, — инструктировала Арина, двигая Алле кусок хлеба.

Алла очень старалась. Выдохнула резко. Выпила. Горло обожгло.

— Закусывай! Дура ты, Ларионова, водку что ли не пила никогда?

Алла снова замотала головой.

— Всё, пошла я. Мои дома меня потеряли.

— Спасибо тебе, — еле шептала Алла.

Алла затуманенным мозгом соображала, что делать. Позвонила дяде Вите. Тот длинно матерно высказался.

— Жди.

Приехал действительно быстро. Не один. Со своей женой тётей Леной. У Аллы было дежавю.

— Вить, где у матери деньги-то на похороны? — совала нос на каждую полку открытых настежь шкафов дяди-Витина жена, — Или уже скоммуниздили всё? — кивнула на племянницу мужа.

— Не тронь девку, болеет она, — осадил её дядя Витя.

Алла сжалась в комок. Получалось, что тётя Лена считает её воровкой?

— Чего она болеет? На всём готовом живёт тунеядка здоровенная, — не пощадила её тётя Лена, — Хорошо, что квартира теперь наша. Продадим, купим тот дом, что с большим участком. Да, Вить? Так, чтобы теплицы, баня своя. И в городе. Только давай туалет в доме. И чтоб посудомойку на кухню.

— А я? — подала голос Алла.

Она была в шоке. Водку она пила впервые в жизни. Язык плохо слушался. Ей хотелось закричать, что так нельзя! Бабушка только что умерла. И её ещё не похоронили даже, а уже делят квартиру и планируют свое будущее. Но хватило только на один короткий вопрос.

— А ты поедешь, откуда приехала. Ты же там прописана. Ну, пока мы тут оформлять будем, поживи. Не жалко.

Тётя Лена нашла всё-таки припрятанный у дальней стенки шкафа пакет с одеждой и деньгами на похороны.

Алла сидела не шелохнувшись. Всё повторялось. Родные уходят от неё вот так страшно. Практически на глазах. Захочешь забыть — не забудешь. И ничего не сделаешь. Никаким усилием воли. Не держишь человека на этом свете ни мышцами, ни мыслями. Это же не балет.