В свое первое увольнение уже законный "карась" (так называют нахимовцев младшего курса) Бодровский Юрий Алексеевич отказывался уходить. Оно полагалось как раз после Клятвы нахимовца — торжественного мероприятия для первокурсников.

Стоя в строю, Юрка видел отца в толпе родителей. Он был в форме. Мама старательно выглядывала из-за спин, чтобы увидеть, как сын в синей матроске, бескозырке с надписью "Нахимовское училище" и белых перчатках произносит слова клятвы.

Юрка был зол на родителей. За всё время, что прошло с поступления, они ни разу к нему не приехали. Возможно, отец уезжал на на учения, а матери запретил появляться в училище. Не факт, что так. Это были домыслы.

— Бодровский? Что стоим? На выход! — их взводный мичман Нестеров обнаружил насупившегося Юрку возле лестницы.

— Я не пойду.

— Причина?

— Я им не нужен.

— Запомните, нахимовец Бодровский, родители — это единственные люди, которым Вы, Юрий Алексеевич, будете нужны всегда. Марш домой! И чтоб мать обнял как положено. Я прослежу. А то ишь, характер он ей показывает! Караси вы, караси.

Юрка пулей выскочил на улицу. На другой стороне проезжей части, возле "Авроры", стоял отец. Разговаривал с другим офицером. Мама смотрела только на дверь училища.

— Мама! Папа! — закричал Юрик через улицу.

Обернулся. В дверях стоял Нестеров. Кивнул. Но Юра решил, что всё должно быть по-взрослому. Перешёл на другую сторону. Промаршировал к отцу. Приложил руку к бескозырке.

— Товарищ капитан второго ранга! Нахимовец Бодровский. Убываю в увольнение.

За мелькнувшее в глазах отца одобрение Юрка был готов сколько угодно дарить полы в длинном коридоре спального корпуса.

— Вольно! Здравствуй, сын, — Алексей Бодровский протянул Юре ладонь и крепко пожал руку сына.

— Мам, не плачь! — Юрик обнял мать. И понял, что впервые за очень долгое время делает это с чувством и любовью.

Первый год в училище дал Бодровскому возможность гордиться своей флотской династией. Дед по отцовской линии был соловецким юнгой. Отец служил на подводной лодке в Севастополе, а теперь в штабе флота. В Нахимовском быть потомственным военным было престижно, не то что в обычной городской школе. Там отцом капитаном второго ранга хвастаться не приходилось.

К дисциплине Бодровский-младший относился насколько мог наплевательски. Быть как все ему не нравилось. Была тайная надежда, что его отчислят. Но мичман Нестеров только усмехался в усы, очередной раз обнаружив Юркину фамилию в списке нарушителей, и отправлял "ум в порядок приводить". Флотскими, разумеется, способами.

Учился нахимовец Бодровский, правда, неплохо. Но это потому, что не хотелось чувствовать себя дураком среди одноклассников.

В летние каникулы он несколько раз решался написать рапорт и уйти из училища. Уж очень притягательной была гражданская жизнь. Особенно на контрасте с флотским жёстким распорядком. Никакой тебе боцманской дудки по утрам. Никакого хождения строем. И своя комната, а не многонаселённый кубрик.

— Ну давай, раз решил, — неожиданно согласился отец, — Вернёшься в свой класс, — кивнул на школу во дворе.

Возможно, отец знал, что в каникулы Юрка надевал нахимовскую форму и ходил хвастаться бывшим одноклассникам. Форсил знанием всяких морских словечек типа "гальюн" и "кубрик", рассказывал про парусные шлюпы на учебной базе в Ленобласти. Одноклассники разглядывали Бодровского, открыв рты. И как теперь туда возвращаться? Похоже, назад дороги не было.

На втором курсе жизнь наладилась неожиданным образом. Осенью, когда учебный год уже начался, в училище появились братья Ветровы. Виктор и Вадим. Были зачислены на шестой и второй курс без конкурса. Ветровы были круглыми сиротами. Детьми погибшего флотского офицера.

Вадиму Ветрову выделили кровать через проход от Юры Бодровского.

Начало отношений Бодровского с Ветровым не превещало ничего хорошего. Они столкнулись лбами как два барана.

Бодровского Ветров бесил с самого первого дня. По телевизору вечером шёл матч Зенит — ЦСКА. Все собрались в холле смотреть. Даже дежурные офицеры-воспитатели. Когда в Питере играет "Зенит", то все становятся просто болельщиками.

— Лучше клуба нам не надо, чем "Зенит" из Ленинграда! — кричали хором несколько десятков мальчишеских голосов, — В небе звездочка горит — это питерский "Зенит"!

— В сердце клуб всегда один — ЦСКА непобедим! — проорал Ветров. Один. В полной тишине.

Обиднее всего, что "Зенит" проиграл на своём поле. Расходились расстроенные. На новенького косились недобро. Но на разборки не решились. У этого Ветрова старший брат на шестом курсе — здоровенный такой.

На следующий день Юрка не нашёл свою тетрадь по математике. Когда уроки делал, была. А стал собирать портфель на завтра, нету. Облазил всё.

— Посмотри в классе сампо (самоподготовка), — посоветовал всегда спокойный Димка Захаров, — Кто там был после тебя?

— Новенький был. Больше никого, — буркнул расстроенный Юрка.

Он убил на эту математику тучу времени. Если завтра математик залепит ему пару, увольнения не видать. А там мама оладушки будет делать. С яблоками. Это до училища он выковыривал из салата лук и не ел сметану. Теперь, когда организм медленно, но верно пошёл в рост, мёл со стола всё, что не приколочено. За печальные перспективы остаться без оладушков прям обидно было.

Бодровский вернулся в класс. Ветров уже выходил. Все свои учебники нёс под мышкой.

— Ты мою тетрадь не видел? — в голосе у Юрки уже был наезд.

— Нужна она мне. Не видел, — бросил насупленный Ветров.

— Она тут была.

— Была — ищи..., — новенький попытался выйти в дверь. Бодровский толкнул его плечом. Книги и тетради посыпались по полу.

— Ты взял? Списывал, да?

— Не брал я твою математику. Нужна она мне больно! Я свою ещё на уроке сделал.

— Врешь! Нельзя было столько успеть на уроке!

— Сам решаешь как черепаха. Поэтому тебе и нельзя! — это было на больную мозоль. Бодровский решал действительно медленно.

— Это я черепаха? А ты конь (болельщик ЦСКА), что ли? — чуть более крепкий сложением Юрка двинул плечом по плечу новенького. Мало того, что за ЦСКА болеет, да ещё и обзывается.

— Я, может, и конь! А ты баран, а не черепаха! Отойди!

— Ах ты!

Бодровский со всей силы толкнул Ветрова в стену. Тот сделал пару шагов назад. Неожиданно размахнулся, и Юрке прилетело кулаком в скулу. Не то чтоб сильно, но обидно. А если будет синяк, то разбирательства не избежать.

— Идиот! Кто в лицо бьёт! Хочешь чтобы весь взвод сидел без увала (увольнение)? Бьешь, бей по корпусу!

— Вон, смотри, за той партой, не твоя тетрадь синяя? — кивнул Ветров в сторону, а сам стал собирать свои.

— Блин... Моя..., — Юрке стало неловко. Мало того, что наехал на новенького, а тому и в увольнение сходить некуда, да ещё и сам огреб. Ветров вроде не здоровенный, а бьёт, зараза, сильно.

Больше они слова друг другу не сказали. Улеглись. Дверь в кубрик приоткрылась уже после отбоя. Полоска дежурного света упала прямо на глаза Бодровскому.

— Ну кто там?

— Ветров, там на третьем этаже в гальюне брату твоему звездюлей выдают..., — крикнул кто-то из коридора.

Ветров подскочил, хотя казалось, что давно спал уже. Помчался, даже в тапки не влез.

— Наших бьют! — крикнул Бодровский прежде, чем успел подумать. И зачем-то прихватил ветровские тапочки.

По лестнице на третий этаж они неслись втроём. Ветров, Бодровский и тот парень с шестого курса, что принёс новость. Больше никто ввязываться не захотел. Но было ясно, что сейчас доложат. Рыжий мелкий Миша Весёлкин — спец по докладам. Авторитет у начальства зарабатывает.

В гальюн Ветров-младший ворвался с диким криком. Бросился в месилово. Бодровский снова не успел подумать. Кинулся следом, размахивая направо и налево резиновыми тапками сорокового размера. К тому моменту, как прибежали дежурные офицеры, они уже стояли спина к спине. Высокий крепкий Виктор и двое мелких — Юрка и Вадим.