— Бодря, спорим на желание. Трехочковые. Десять из десяти, — предложил Ветров.

Он прекрасно знал, что у Юрки отличное владение мечом. Хоть футбольным, хоть волейбольным или баскетбольным. И габариты позволяют играть не просто хорошо, а очень хорошо. Не зря ж они за сборную училища выступают.

— Слипнется, Ветер. Двухочковые, — Бодровский протянул руку, чтобы скрепить спор. Захаров разбил.

Бедный Весёлкин очередной раз "шёл на тройку".

— Миха, давай. За взвод! — подначивал его Бодровский.

— Бодря, не тронь говно..., — тихо посоветовал Вадим.

Скорость, с которой коротконогий Весёлкин регулярно добегал до начальства, не переставала удивлять однокурсников.

Как и следовало ожидать, Весёлкин был отправлен пересдавать.

— Вот увидишь, в увал в субботу пойдёт и глазом не моргнет, — злился Бодровский.

— Давай... Десять из десяти, — напомнил Ветров предмет спора.

— Ветер, только пиво не загадывай больше. У меня теперь от одного слова голова болит, — Юрка взял мяч. Постучал об пол.

— Бодровский, не стучи, денег не будет, — выдал физрук.

— Так, вроде ж, не свистеть, — во все тридцать два улыбнулся Юрка, кивая на физруковский свисток.

— Договоришься! Давай! Ты ещё зачёт не сдал.

На зачёт надо было попасть три из пяти. Юрке это одной левой. Что он и сделал. Левой три подряд. Потом три подряд правой.

— Бодровский, хорош выпендриваться! Как положено делай!

Юрка послушно кивнул. И забил с двух рук ещё три. Обернулся в Ветрову и Захарову. Ну что, товарищи, теперь его очередь желание загадывать. Осталось один раз забить.

Не зря, ох, не зря мичман Нестеров всё время приговаривает: "Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь!". Десятый мяч прокатился по ободу корзины и под удивлённый взглядом всего взвода выпал наружу. Юрка чуть вслух не выругался.

— Ничего, Бодря. Бывает, — утешал его Вадим, — Зачёт же получил.

Осталось теперь ждать, что такого придумает для друга Ветров. А они с Захаровым фантазию имели дай боже!

Ветров с Захаровым думали аж до вечера. Пока им не попалось на глаза объявление об училищном смотре-конкурсе чтецов. Туда приглашались все желающие.

— Значит, Бодря, ты у нас теперь горячо желающий читать стихи. Будешь, так сказать, защищать честь взвода на конкурсе. Приветствуется исполнение классических поэтических произведений, — процитировал Ветров объявление.

— Блин, Ветер... Ты как знал, да? Ненавижу стихи, да ещё и классику!

— Зато не пиво, как заказывал. Выбирай из списка рекомендованных стихов. Я, между прочим, сам сходил взял для тебя, — ехидничал Вадим.

— Давай пальцем ткну. Нечего выбирать, — и Юрка действительно ткнул в список пальцем, — Лермонтов "Белеет парус одинокий", — глянул в листочек, — Ну карта не лошадь, к утру повезёт*.

— Не, Бодря, там всего три строфы. Это для "карасей" стихотворение.

— А кто сказал, что я должен читать длинное? Всё. Выбрали. Позориться, так по-быстрому.

В день конкурса Бодровский не знал, куда себя деть. В жюри, оказывается, должна была быть Марина Евгеньевна — их новая англичанка. Совсем молоденькая девочка, только после пединститута. На неё у Бодровского имелись виды. Ну и что, что четыре года разница. Зато фигурка у неё — отпад. Бодровский никогда не был таким фанатом изучения иностранного языка, как в этот год. И вот теперь он должен был выглядеть перед ней круглым идиотом. Обидно, конечно. Но спор — дело святое.

В зале по случаю конкурса почти всё училище. Юра поправил китель перед выходом на сцену. Сгреб пятерней волосы назад. Его кидало то в жар, то в холод.

— Бодря, зеркало дать? — шептал Ветров.

— Иди на хрен, Ветер, без тебя тошно.

— Давай. Болеем за тебя, — похлопал Юрку по плечу Нестеров.

— Михаил Юрьевич Лермонтов, — торжественно начал вышедший на авансцену Бодровский, — "Белеет парус одинокий".

И сдуру глянул на жюри. Конечно, Марина там сидела. Разглядывала его. На блузке аж две расстегнутые пуговицы. Юрке бы надо стихотворение рассказывать, а у него взгляд залип на вырезе её блузки. Он нервно сглотнул.

Она смотрела на сцену, но в этот момент ей что-то на ухо шептал капитан-лейтенант Самойлов, офицер-воспитатель первокурсников. Марина заулыбалась.

Кулаки зачесались. Непонятно, было, кому из них Марина улыбается. Ему или Самойлову.

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! — финишировал наконец Бодровский под бурные аплодисменты старшего курса.

Всё заняло, как выяснилось не больше минуты, но Юрке казалось, что вечность. Ветров сразу пожал другу руку.

— А ты, оказывается, большой артист! — похвалил Бодровского взводный.

— Ветер, там Самойлов скоро Марине в декольте носом упадёт.

— Так вот чего ты такое лицо сделал в середине! — заржал Вадим, — Мы-то думали, ты парус лицом изображаешь, а там, оказывается, мексиканские страсти.

— Не смешно, Ветер!

— Без обид, эта Марина... Не тот сорт...

— Это как?

— Ну, не знаю, как объяснить.

— Не знаешь — молчи! Это, Ветер, потому, что тебя ещё не накрыло.

Вадим плечами пожал.

— Накрыло вон Захара. Он на свою Иришку дышать боится.

— Может, и боится, только целовались они вчера на остановке очень даже смело, — буркнул Бодровский.

Димка Захаров со своей Ирочкой были идеальной парой. О такой любви, вот чтоб с первого раза и навсегда, наверное, мечтают все девочки. Димыч ждал, когда им обоим исполнится восемнадцать, чтобы спокойно жениться уже наконец. Бодровский с Ветровым таких планов даже в голове не держали. Где они и где такие вот серьёзные отношения.

Ближе к весне и выпуску накрыло светлым чувством Ветрова. Слова друга про "не тот сорт" Бодровский ему возвращать не стал. А вдруг он всё-таки ошибается насчёт ветровской Татьяны. Девушка была яркая. И папа у неё не последний человек в училище. Сама высмотрела себе кавалера. А Вадим и поплыл.

У Юрки с Мариной Евгеньевной всё же выгорело, что весьма польстило самолюбию Бодровского. Но одним его самолюбием всё и закончилось.

— Юра, это неправильно, — шептала она ему, прижимаясь ещё крепче.

— Что именно, Марин? Мне, слава богу, восемнадцать уже есть. К тебе никаких претензий.

— Ты мой ученик.

— И сейчас?

— Юра-а-а-а, — Марина явно таяла рядом с ним. Одной рукой отталкивала, а другой притягивала.

Юрка от этой ситуации потерял сосредоточенность. К итоговым экзаменам еле собрал себя в кучу.

К их выпускному из Нахимовского Марина Евгеньевна благополучно собралась замуж за того самого капитан-лейтенанта Самойлова. Видно, одной Юркиной харизмы оказалось маловато. Звёзд на погонах у него ещё пять лет не будет, а тут аж по четыре на каждом погоне и тёплая должность в Питере, а не в далёком гарнизоне.

Ветров посмотрел многозначительно, но ума хватило промолчать, не то был шанс схлопотать от друга. А бил Бодровский сильно.

Первые годы учёбы Юрка думал, что вот получит диплом и отдаст его отцу, мол, держи, ты же хотел именно этого. Но на последних курсах ему самому стало ясно, что отец сделал это ради него. Да, не справился с пацаном сам. Да, это было жёстко — отдать в училище домашнего разбалованного мальчика. Но толк из него определено вышел. Диплом получился красного цвета. Не без помощи Ветрова, конечно. Но зато теперь можно было поступить в любое училище без экзаменов. Юрка, не сомневаясь, выбрал училище имени Фрунзе.