Мать протянула свою мягкую, холодную руку и ласково погладила меня по щеке. От этого прикосновения я чуть не потеряла сознание.

— Запомни этот запах, Марго, — прошептала она мне на ухо, и от ее дыхания пахло засахаренными фиалками. — Так пахнет власть. Если на твоем пути стоит препятствие, ты не должна пытаться его перепрыгнуть или пробить лбом. Ты должна найти правильного парфюмера.

Она отстранилась и посмотрела в мои расширенные от ужаса глаза.

— Свадьба состоится через два месяца, как и было запланировано. Наваррский теперь король, он сирота, и он будет искать утешения в твоих объятиях. Будь с ним ласкова. А теперь иди спать, дитя мое. Сдесь слишком дурно пахнет.

Она отвернулась и продолжила перебирать свои четки, шепча молитвы на латыни.

Я бежала по ночным улицам Парижа, задыхаясь от нехватки воздуха. Мне казалось, что запах ядовитых перчаток и гниющей плоти преследует меня, проникая в поры, впитываясь в волосы. Вернувшись в свои покои, я сорвала с себя платье и приказала Жилонне принести кувшины с ледяной водой. Я терла свое тело жесткой мочалкой до крови, пытаясь смыть прикосновение матери.

В ту ночь я окончательно поняла, чья я дочь. Во мне текла кровь не только безумцев Валуа, но и флорентийских отравителей. Я была дочерью чудовища, для которого человеческая жизнь стоила не больше, чем пара надушенных перчаток. И если я хотела выжить в этой бойне, мне нужно было стать еще страшнее, еще хитрее, чем она.

На следующий день я приказала сжечь все свои перчатки. Я больше ни когда, до самой старости, не носила их, предпочитая морозить руки, но чувствовать кожей то, к чему я прикасаюсь. Ибо в Лувре смерть могла прятаться даже в самом изысканном подарке, завернутом в бархат и пропитанном сладким ароматом флердоранжа.

глава 10. Торг

У каждой женщины при дворе Валуа была своя цена. Одни стоили титула барона для своего плешивого мужа, другие продавались за сундук флорентийских шелков, третьи, совсем уж дешевые девки, раздвигали ноги за пригоршню золотых экю или просто из страха. Я всегда знала, что стою дорого. Но только в душный, пропитанный грозой августовский день 1572 года я поняла, какова истинная цена принцессы крови.

Официальное оглашение нашего брака и подписание контракта проходило в Малом совете. Воздух в комнате был таким плотным и горячим, что, казалось, его можно резать ножом и подавать на блюде. Окна были плотно закрыты из за страха короля перед сквозняками. Мухи, жирные, навозные мухи, лениво кружили над длинным дубовым столом, садясь на пергамент и золотые чернильницы.

Я стояла у окна, затянутая в парадный корсет, который сдавливал мои ребра так, что я могла дышать только короткими, поверхностными глотками. На мне было платье из тяжелой золотой парчи, стоившее целое состояние, но в этот момент я чувствовала себя голой. Я была товаром. Куском отборного, молодого мяса, выложенным на прилавок.

С одной стороны стола восседала моя семья. Карл IX, бледный, потный, с безумным блеском в желтоватых глазах, то и дело нервно почесывал покрытую язвами шею. Рядом с ним, неподвижная, как паучиха в центре паутины, сидела мать — Екатерина Медичи. Ее глухое черное платье всасывало в себя свет. С другой стороны стола расположились они — гугеноты.

После смерти Жанны д'Альбре, которую спешно и без почестей закопали, Наваррский стал полноправным королем. Теперь он сидел напротив моего брата. Он сменил свой потертый кожаный колет на черный бархат, но от этого врятли стал выглядеть аристократичнее. Он все равно походил на дикого кабана, которого силой нарядили в кружева. За его спиной возвышался адмирал Гаспар де Колиньи — духовный лидер еретиков. Старый, сухопарый, с лицом, изрубленным морщинами, как кора старого дуба. Колиньи смотрел на нас с ледяным презрением фанатика, уверенного, что сам Бог диктует ему условия.

Начался торг.

Они даже не смотрели на меня. Я была лишь предметом сделки, вещью, которую передавали из рук в руки.

— Триста тысяч золотых экю, — скрипучим, сухим голосом произнес Колиньи, постукивая костлявым пальцем по пергаменту. — Таково приданое принцессы, оговоренное ранее. Плюс земли Арманьяка и отмена всех долгов Наваррского дома перед короной Франции.

— Вы требуете слишком много, адмирал, — мягко, по-кошачьи промурлыкала моя мать, не меняя позы. — Триста тысяч экю — это казна небольшой страны. А Франция истощена вашими... религиозными спорами. Двести тысяч. И земли Арманьяка останутся под юрисдикцией короны.

— Мой король, — Колиньи положил руку на плечо Наваррского, — берет в жены католичку. Женщину, чья вера глубоко противна нашим убеждениям. Это требует... компенсации. Триста тысяч, мадам. Иначе мы разворачиваем лошадей и едем обратно в Беарн.

Меня оценивали в золоте. Моя красота, моя молодость, моя гордость — все это конвертировалось в звонкие монеты, в акры земли, в количество солдат. Я слушала, как они торгуются из-за каждого экю, и чуство тошноты медленно подкатывало к горлу.

Генрих Наваррский сидел молча, откинувшись на спинку стула. Его хитрые, живые глаза бегали от Колиньи к моей матери. Внезапно он поймал мой взгляд. В его глазах не было ни извинения, ни смущения. Там была только холодная, звериная оценка. Он смотрел на меня так же, как Карл смотрел на породистую гончую перед покупкой: проверяя зубы, стати и ширину крупа.

— Триста тысяч, — наконец истерично выкрикнул Карл IX, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Дайте им эти проклятые деньги, матушка! Лишь бы этот мир состоялся! Я хочу, что бы мои подданные перестали резать друг другу глотки!

Екатерина Медичи чуть прикрыла глаза. Я знала эту ее гримасу. Она соглашалась. Она отдавала им все: золото, земли, меня. Отдавала легко, потому что знала то, чего не знали эти напыщенные еретики. Мертвецам не нужно золото. А земли, переписанные на покойников, легко возвращаются обратно в казну.

Моя мать продавала меня не Наваррскому. Она продавала меня Смерти. И цена этой сделки — сотни отрубленных голов, которые скоро покатятся по луврским лестницам.

— Договорились, — тихо произнесла Екатерина. — Пусть канцлер зачитает текст.

Канцлер Бираг начал монотонно бубнить статьи контракта. О свободе вероисповедания принцессы в Наварре, о гарантиях безопасности, о правах будущих наследников. Наследников... При этом слове я невольно сжала кулаки. Они ждали, что я буду рожать от этого смердящего чесноком медведя. Что я буду раздвигать перед ним ноги, позволяя ему вливать в меня свое семя, смешанное с еретической кровью. И ни кто, ни один человек в этой душной комнате не спросил, чего хочу я.

Я, Маргарита де Валуа, была просто сосудом для их амбиций. Пешкой на залитой кровью шахматной доске. Я вспомнила пыльные гобелены и жаркие объятия Гиза. Какая глупая, сентиментальная девченка. Я думала, что могу сама распоряжаться своим телом. А теперь мое тело, по кускам, распродавали государственные мужи.

Когда чтение закончилось, наступило время подписания.

Первым подписал Карл. Затем перо взял Наваррский. Он нацарапал свое имя размашисто, коряво, оставив на пергаменте жирную кляксу. Когда канцлер поднес перо мне, мои пальцы дрожали.

Я посмотрела на бумагу. Черные строчки сливались перед глазами в одну сплошную решетку. Решетку моей новой, наваррской клетки. Я опустила перо в чернила и вывела: Marguerite. Каждая буква давалась с трудом, словно я расписывалась кровью на собственном смертном приговоре.

Когда все формальности были улажены, Карл, сославшись на мигрень, поспешно покинул зал. Екатерина, кивнув Колиньи, удалилась следом. Мы с Наваррским остались одни, не считая нескольких секретарей, собиравших бумаги.

Он подошел ко мне. Вблизи от него все так же несло кислым вином, конским потом и немытым телом, но теперь к этому запаху добавился аромат власти.

— Торг окончен, мадам, — произнес он, и в его южном акценте проскользнула циничная насмешка. — Поздравляю. Вы проданы за весьма солидную сумму.