Утро четвертого февраля встретило нас колючим, ледяным ветром. Королевский выезд в Санлис был пышным: лаяли гончие, трубили рога, миньоны в надушенных мехах гарцевали на холеных лошадях. Я провожала мужа со ступеней Лувра, на глазах у всего двора нежно поправив воротник его охотничьего колета и поцеловав в щеку. Король Генрих III удовлетворенно улыбался, глядя на эту сцену и думая, что полностью контролирует своего беарнского пленника. Какая глупость.

Весь день я провела в своих покоях, меряя комнату шагами. Время тянулось, как густая смола. В ушах всё время стоял стук копыт и лай собак. Наверное, так чувствует себя заговорщик, ожидающий взрыва мины, которую он сам заложил под фундамент дворца.

В районе четырех часов дня Лувр содрогнулся.

В коридорах поднялся невообразимый шум: топот сотен сапог, звон оружия, истеричные крики гвардейцев. Дверь моей спальни с треском распахнулась, и внутрь ворвался Генрих III. Его лицо, обычно густо напудренное, было багровым от ярости, глаза выкатились из орбит, а изо рта брызгала слюна. За его спиной стояли швейцарцы с обнаженными шпагами.

— Где он?! — завизжал король, хватая меня за плечи и безжалостно комкая шелк моего утреннего платья. — Где твой смердящий муж, Марго?! Он сбежал! Он обманул моих людей в лесу и ускакал в сторону Луары! Ты знала об этом?! Ты помогла ему?!

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

— Сир! Что вы говорите?! — кричала я, хватая брата за подол камзола. — Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

— Оставь ее, Генрих, — тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. — Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.

Глава 36. Заложница Лувра

Когда за моим мужем захлопнулись невидимые ворота Парижа, для меня захлопнулись двери самого Лувра. Дворец, который когда-то казался мне сценой для блестящих балов, окончательно превратился в каменную тюрьму, где надзирателями были мои собственные родственники, а судьями — жирные навозные мухи, всё так же лениво кружившие над бархатными портьерами.

Король Генрих III не простил мне побега Наваррского. Мои театральные слезы и разорванный в клочья воротник утренней сорочки дали Генриху Беарнцу драгоценные часы форы, но когда погоня вернулась ни с чем, матушка быстро сообразила, кто срежиссировал этот грандиозный фарс.

Меня заперли в моих покоях, располагавшихся в старом крыле дворца. У дверей круглосуточно дежурили четверо швейцарских гвардейцев из личного отряда короля. Их тяжелые алебарды с сухим стуком опускались на паркет всякий раз, когда Жилонна пыталась высунуть нос в коридор, чтобы выпросить у кухонных слуг хотя бы свежей воды или чистых свечей. Нам устроили настоящую осаду.

— Они уморят нас голодом, мадам! Или подсыплют яд в этот тухлый паштет, который нам приносят раз в сутки! — Жилонна рыдала, забившись в угол между сундуками, и мелко крестилась, глядя на закрытую дверь.

— Замолчи, — ледяным тоном обрывала я её, не отрывая взгляда от венецианского зеркала.

Каждое утро я заставляла себя вставать, умываться ледяной водой и одеваться так, словно меня ждал парадный выход к королевскому столу. Я вшивала жесткий китовый ус в корсет, затягивая его до тех пор, пока дыхание не становилось коротким и прерывистым, высоко вздымая мою обнаженную выше выреза грудь. Я белила лицо рисовой пудрой до мраморной бледности, а губы красила густым кармином. Даже в тюрьме я оставалась Маргаритой де Валуа. Королевы не принимают унижения в растрепанных чувствах и засаленных халатах.

Моё одиночество прерывалось лишь унизительными обысками.

Раз в неделю в мои покои без стука врывался капитан гвардейцев де Нансэ в сопровождении двух безликих шпионок моей матери. Они вели себя как рыночные воры. Переворачивали мои сундуки, швыряли на пол изысканные шелковые платья, расшитые жемчугом, прощупывали подкладку тяжелых зимних мантий и вспарывали ножами перины. Они искали письма. Искали шифры, тайные послания от сбежавшего мужа или от моего леопарда Бюсси, которого король поспешно удалил от двора, лишив всех должностей.

Я стояла посреди комнаты, прямая как стрела, скрестив руки на груди, и смотрела на обыскивающих с таким уничтожающим, царственным презрением, что гвардейцы инстинктивно обходили меня стороной. Моя нагота — духовная нагота заложницы — была прикрыта броней из чистой гордости.

В конце марта туманы над Сеной сменились затяжными, холодными дождями. Заложничество тянулось бесконечно. У меня отобрали книги, мне запретили писать. Мой мир сузился до размеров четырех стен, обитых потемневшими гобеленами, с которых на меня насмешливо смотрели античные боги.

Однажды ночью, когда Париж затих под стук дождя, дверь моей спальни тихо, беззвучно скрипнула. Засов не был задвинут снаружи — король доверял только своим швейцарцам в коридоре.

Я мгновенно проснулась, рука моя привычно скользнула под подушку, где лежал маленький стилет с рукоятью из слоновой кости. В темноте спальни выросла массивная, высокая фигура. От визитера пахло мокрым сукном, ладаном и... засахаренными фиалками. Запах моей матери. Но это была не она.

— Не прирежь меня, сестренка, — раздался тихий, изящный, сочащийся ядом голос.

Генрих III. Мой брат-король.

Он пришел один, без своих миньонов, держа в руке лишь одну тусклую восковую свечу. На нем был длинный черный плащ, а его бледное, напудренное лицо в колеблющемся свете казалось ликом покойника. На ушах его поблескивали крупные жемчужные серьги.

Он подошел к кровати и сел на самый край. Матрас прогнулся. Я приподнялась на подушках, подтянув простыню до самого подбородка, но не выпуская стилета из руки под одеялом.

— Зачем ты пришел, Генрих? — спросила я, и мой голос прозвучал как хруст льда. — Принес мне порцию яда от мэтра Рене? Или решил лично задушить заложницу, раз уж твои гвардейцы не умеют скакать на лошадях так же быстро, как мой муж?

Король тихо, мелко рассмеялся. Этот смех был похож на шорох сухих листьев.

— Ты всегда была слишком остра на язык, Марго. Из-за этого языка ты и сидишь здесь. Твой смердящий гасконец уже в Ла-Рошели. Он снова надел свои грязные гугенотские тряпки, молится своему еретическому Богу и собирает армию, чтобы разорвать Францию на куски. А ты... ты помогла ему.