Высокий, мускулистый, с хищным разлетом темных бровей и наглыми, вечно смеющимися глазами, он источал такую сокрушительную мужскую уверенность, что женщины бледнели, едва заслышав звон его шпор. Бюсси презирал смерть. На его счету были десятки убитых на дуэлях, его камзол вечно был забрызган чужой кровью, но Париж прощал ему всё за невероятную, безумную отвагу.

Впервые после казни Ла Моля я почуствовала, как моя ледяная броня начинает плавиться не от нежности, а от бешеного, животного жара. Бюсси не собирался вздыхать у моих ног. Он смотрел на меня так, словно я была крепостью, которую он обязан взять штурмом, разрушив стены до самого основания.

Это случилось еще до бегства Франсуа,душным июльским вечером в замке Фонтенбло.После неудачной охоты все разбрелись по обширному запущенному парку, где вековые дубы сплетались кронами, создавая густую, почти осязаемую темноту. Набежавшая туча закрыла луну, воздух был тяжелым, предгрозовым.

Я гуляла одна по уединенной аллее, пытаясь скрыться от удушливой атмосферы придворных сплетен. Моё платье из тонкого зеленого шелка липло к телу, корсет казался невыносимо тесным.

Внезапно дорогу мне преградила высокая фигура. Из темноты шагнул Бюсси. На нем был расстегнутый у ворота колет, обнажавший сильную шею, а от одежды исходил резкий, терпкий запах дорогой кожи, доброго вина и пороха.

— Ваше Высочество, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал в тишине сада как раскат недалекого грома. — Гулять в одиночестве перед грозой — опасная привычка. Призраки могут украсть вашу душу.

— Мою душу давно украли, месье, — холодно ответила я, пытаясь обойти его. — Освободите дорогу.

Бюсси вместо ответа сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство. Его глаза в темноте блестели, как у дикого кота. Он протянул руку и схватил меня за запястье. Его хватка была железной, мозолистые пальцы сжали кожу до боли.

— Пустите, Бюсси! Я закричу! — зашипела я, но сердце моё предательски пропустило удар, а в низу живота разлилось томительное, дурманящее тепло.

— Кричите, Марго, — дерзко усмехнулся он, рывком притягивая меня к себе. — Пусть ваш трусливый братец Франсуа прибежит на помощь. Я проткну его как свинью прямо на этих розах. Вы принадлежите мне. Вы знали это с первой секунды, когда я приехал в Париж.

Он не стал тратить время на галантные уговоры. Его губы, сухие и горячие, обрушились на мои с такой дикой, сокрушительной силой, что у меня подкосились колени. Это был не поцелуй, это была битва. Он кусал мои губы, его язык бесцеремонно ворвался в мой рот, выпивая моё дыхание, подчиняя своей воле. И я, Ледяная королева, сломалась. Мои руки сами собой взлетели вверх, пальцы намертво впились в его широкие, жесткие плечи. Я ответила на этот поцелуй со всей яростью своего долгого одиночества, задыхаясь от нахлынувшей похоти.

Бюсси глухо зарычал. Не выпуская моих губ, он подхватил меня под бедра и понес в глубь зарослей, сминая ногами благоухающие кусты жасмина. Он опустил меня прямо на влажную, теплую траву под сенью старого тиса.

Его руки действовали быстро и грубо. Я услышала жалобный треск рвущегося зеленого шелка — он бесцеремонно разорвал лиф моего платья вместе с тонким батистом сорочки. Моя грудь, свободная и разгоряченная, вздымалась под ночным ветром. Бюсси навис надо мной, его тяжелое, мускулистое тело придавило меня к земле. Его губы скользили по моей шее, кусая ключицы, спускаясь к груди. Когда он грубо, с жадностью голодного зверя смял мой сосок губами, я вскрикнула, выгибаясь на встречу его ласкам.

В его страсти не было святости Ла Моля. Это была чистая, первобытная эротика, замешанная на силе и подчинении. Он задрал мои тяжелые юбки до самой талии. Его жесткая ладонь скользнула по внутренней стороне моего бедра, обжигая кожу, проникая в самое интимное, влажное русло моего желания. Я плавилась под его пальцами, теряя остатки разума. Запах раздавленной травы, жасмина и его мускусного пота кружил голову.

— Ты моя... слышишь, дьяволица? — хрипел он мне в самые губы, раздвигая мои колени своими сильными ногами.

Бюсси вошел в меня единым, мощным толчком. Острая, пьянящая волна наслаждения пронзила моё тело от низа живота до самых кончиков пальцев. Я застонала в голос, не пытаясь сдерживаться, мои ногти до крови процарапали его мускулистую спину сквозь разорванную рубашку. Он двигался в бешеном, яростном ритме, словно пытался вбить меня в эту влажную землю, слиться со мной в одно целое. Каждое его движение отзывалось во мне вспышками огня. Мы катались по траве, задыхаясь, ловя губами капли первого крупного дождя, который наконец хлынул с неба, омывая наши разгоряченные, сплетенные тела.

Когда экстаз накрыл нас, Бюсси издал громкий, победный крик, его тело содрогнулось в финальном порыве, и он тяжело рухнул на мою обнаженную грудь, тяжело и прерывисто дыша.

Гроза бушевала вовсю. Молнии разрезали небо, освещая мертвенным синеватым светом наш дикий альков. Дождь крупными каплями стучал по листьям тиса, смывая с нашей кожи пот и сок раздавленных цветов.

Я лежала, раскинув руки во влажной траве, среди обрывков зеленого шелка, и слушала, как успокаивается стук сердца Бюсси. Моя ледяная маска была разбита в прах, но на её месте не осталось боли. Луи де Бюсси вернул моему телу способность чуствовать. Он подарил мне не любовь — он подарил мне жизнь, дикую и яростную, готовую к новым битвам. Я посмотрела на его красивое, хищное лицо в сполохе молнии и тихо рассмеялась. В этой змеиной яме Лувра у меня появился верный леопард, готовый рвать моих врагов по первому щелчку пальцев. Война продолжалась, но теперь у меня было оружие, перед которым не мог устоять ни один мужчина.

Глава 34. Яд для фаворитов

Воцарение Генриха III превратило Лувр в позолоченный театр абсурда, где декорации были пропитаны кровью, а актеры носили маски из рисовой пудры и помады. Мой брат-король окружил себя «миньонами» — изящными юношами, которые завивали волосы, носили серьги с огромными жемчужинами и пахли так сладко, что в их присутствии начинала кружиться голова. Но за этой изнеженностью скрывались клыки. Миньоны были личной гвардией Генриха, его псами, готовыми вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на их хозяина.

Главной мишенью для их ненависти стали люди моего младшего брата Франсуа и, прежде всего, мой ненасытный леопард — Бюсси д’Амбуаз.

В ту осень 1575 года Париж превратился в арену для бесконечных дуэлей. Вражда между «миньонами» короля и «недовольными» Франсуа вышла за пределы дворцовых шепотков. Они сталкивались на узких улочках, у дверей кабаков и прямо в галереях Лувра. Стычки происходили по любому поводу: косой взгляд, неосторожное слово о цвете лент на камзоле, случайный толчок плечом.

— Посмотри на этих напудренных шутов, Марго, — Бюсси брезгливо сплевывал, глядя, как миньоны короля — Келюс, Можирон и Ливаро — шествуют мимо нас, покачивая бедрами и обмахиваясь веерами. — От них несет борделем и ладаном. Я выпотрошу их всех, как рождественских гусей.

— Будь осторожен, Луи, — я касалась его руки, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мускулы. — Мой брат Генрих не прощает обид своим любимцам. Он использует их как яд. Медленный, вкрадчивый яд, который убивает незаметно.

Но Бюсси не умел быть осторожным. Он жил напоказ. Каждое утро он выходил на дуэль, и каждое утро в Париж привозили трупы молодых дворян с распоротыми животами. Кровь текла по сточным канавам, смешиваясь с грязью и нечистотами. Лувр задыхался от не нависти.

Екатерина Медичи наблюдала за этой бойней со своим обычным непроницаемым лицом. Она позволяла сыновьям рвать друг друга на части, зная, что в этой борьбе ослабевают обе стороны, оставляя власть в её пухлых, пахнущих фиалками руках.

Однажды вечером напряжение достигло предела. В большой зале Лувра, прямо во время королевского ужина, Можирон — один из самых дерзких любимцев короля — позволил себе сальную шутку в адрес моей чести, намекая на мои ночные прогулки в парке.