Все рухнуло в один миг, душным апрельским вечером.

Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мой младший брат, Франсуа д’Алансон. На нем не было лица. Его оспенная кожа стала серой, как зола, губы мелко дрожали, а глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он походил на пойманную в силки крысу.

— Все кончено, Марго... все кончено! — запричитал он, бросаясь ко мне и хватая своими липкими от пота пальцами за рукава платья. — Матушка... она всё знает! Рене... этот проклятый парфюмер, нашел у Ла Моля восковую фигурку короля, проткнутую иглами! Это колдовство! Это измена!

Внутри меня все обрушилось в темную, ледяную бездну. Восковая фигурка... Я вспомнила, как Жозеф, ослепленный своей фанатичной верой и отчаянием, заговаривал какую-то нелепую безделушку «на любовь и верность короля к Алансону». Для него это было невинным провансальским суеверием, но в руках моей матери это превращалось в неопровержимое доказательство заговора и покушения на жизнь монарха с помощью черной магии.

— Франсуа, успокойся, — я с силой встряхнула его за плечи, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Где Жозеф? Где Наваррский? Что ты сделал?

Брат поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитала такую бездонную, животную трусость, что мне захотелось ударить его по лицу.

— Я... я должен был спастись, Марго! — заикаясь, выплюнул это ничтожество. — Матушка вызвала меня в свой кабинет. Там стояли швейцарцы с обнаженными мечами. Она держала в руках эту фигурку и улыбалась... Боже, как она улыбалась! Она сказала, что если я не назову имена всех заговорщиков, завтра мою голову выставят на воротах Лувра. Я... я рассказал всё.

— Всё? — мой голос сорвался на свистящий хрип. — Ты сдал Ла Моля? Своего фаворита? Человека, который верил тебе как богу?!

— У меня не было выбора! — завизжал Франсуа, пятясь к двери. — Он гугенот, его все равно бы убили! Я спас Наваррского, я сказал, что Генриха втянули силой... Но Ла Моль и Коконнас... они должны заплатить за всё. Гвардейцы уже идут за ними!

Он развернулся и трусливо выбежал вон, оставив меня одну в пустой комнате.

— Тварь! Ничтожество! — закричала я вслед, но стены замка лишь глухо отозвались на мой крик.

Страх за Жозефа ударил по нервам раскаленным железом. Я сбросила тяжелые туфли и в одних чулках, накинув на плечи темный плащ, бросилась бежать по бесконечным переходам замка. Я должна была предупредить его, спрятать, спасти от лап матушкиных мясников. Мое сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.

Но я опоздала.

Когда я выбежала в Большую галерею, ведущую к покоям Алансона, путь мне преградил двойной кордон королевских гвардейцев. В воздухе пахло пороховым дымом, факелы чадили, отбрасывая на стены зловещие, уродливые тени.

Посреди галереи, окруженный швейцарцами, стоял Жозеф.

Его черный бархатный камзол был разорван на плече, роскошные смоляные волосы спутались и падали на лоб. На его бледной щеке багровела свежая ссадина, из которой сочилась тонкая струйка крови, стекая к подбородку. Его руки уже были стянуты за спиной грубыми пеньковыми веревками, въедавшимися в кожу до белизны костяшек. Рядом с ним, неистово ругаясь на пьемонтском диалекте и пытаясь брыкаться, стоял огромный Аннибал де Коконнас, которого гвардейцы удерживали вчетвером.

Но Ла Моль не сопротивлялся. Он стоял прямо, с высоко поднятой головой, и в его облике было столько трагического, царственного величия, что гвардейцы казались рядом с ним безродными псами.

В этот момент он повернул голову и увидел меня.

Наши взгляды встретились сквозь лес пик и алебард. В его огромных темных глазах не было ни страха, ни упрека, ни отчаяния. Там полыхал всё тот же чистый, фанатичный огонь обожания, с которым он впервые посмотрел на меня на балу. Он смотрел на меня так, словно я была не принцессой, бессильной помочь ему, а Пресвятой Девой, явившейся ему перед казнью.

Жозеф едва заметно улыбнулся своими окровавленными губами. Он шевельнул плечом, и я увидела, что из-под разорванного ворота его рубашки по-прежнему поблескивает золотой ладанку — мой подарок. Он сохранил его. Спас от грязных рук стражников.

— Маргарита... — беззвучно, одними губами произнес он мое имя.

- Назад, Ваше Высочество! — капитан гвардейцев де Нансэ бесцеремонно выставил передо мной руку, преграждая путь. — Приказ королевы-матери. Государственные преступники отправляются в Париж, в Консьержери. Не вмешивайтесь.

— Жозеф! — закричала я, пытаясь прорваться сквозь стальные кирасы швейцарцев. — Жозеф, я спасу тебя! Я пойду к королю! Я найду способ!

Гвардейцы грубо толкнули его в спину древками алебард, заставляя двигаться к выходу. Коконнас завыл, как раненый вепрь, а Ла Моль шел ровно, не оборачиваясь, унося с собой мою душу, мою страсть и последние остатки тепла, которые еще сохранялись в моем сердце.

Я осталась стоять на скользком полу галереи, тяжело дыша, впиваясь ногтями в ладони до крови. Из темного угла, шурша черным шелком, медленно выползла Екатерина Медичи. Она остановилась рядом со мной, перебирая свои вечные костяные четки. От нее пахло ладаном и засахаренными фиалками — запахом неотвратимой, расчетливой смерти.

— Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, — тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. — Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.

Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.

— Если вы убьете его, мадам, — прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, — я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.

Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.

— Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.

Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.

Глава 24. Золотая ладанка

Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.

Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.

Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.

Ему забивали клинья в «испанский сапог», дробя кости голеней в кровавое месиво. Его растягивали на дыбе, пока суставы не выходили из пазов с сухим, отчетливым треском. Мать лично навещала его в подземелье, суля помилование в обмен на признание в колдовстве против короля. Но он лишь смотрел на нее своими огромными, темными глазами, в которых застыло бесконечное презрение к палачам, и шептал мое имя.