Внезапно ад ворвался внутрь дворца.

Из коридора за моей запертой дверью донеслись топот тяжелых сапог и лязг железа. Кто-то бежал, скользя по натертому паркету.

— Наварра! Ко мне! — отчаянный, срывающийся голос.

За ним последовал глухой удар тела о стену, звон скрестившихся клинков и жуткий, булькающий хрип. Кого-то убивали прямо на моем пороге.

— Сюда! Ищите их везде! Ни кого не оставлять в живых! Приказ короля! — рявкнул грубый голос, в котором я с ужасом узнала капитана гвардейцев де Нансэ.

— Мадам, они убьют нас! Убьют! — Жилонна ползала по полу, цепляясь за подол моей сорочки, оставляя на белом батисте мокрые следы от своих слез.

Я оторвалась от окна. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, наконец проснулся, ударив по нервам ледяной плетью. Я метнулась обратно к кровати, запрыгнула на нее, подтянув колени к груди, и забилась в самый дальний угол под балдахином, натянув на себя простыню. Меня трясло крупной, не контролируемой дрожью. Я была дочерью Франции, но в эту ночь короны не имели значения. Смерть не разбирала титулов, она была слепа и ненасытна.

За дверью раздался грохот. Кто-то тяжело навалился на толстые дубовые доски.

— Откройте! Во имя Господа, откройте! — хрипел кто-то снаружи. Голос был слабеющим, полным не человеческого отчаяния.

Жилонна зажала уши руками и забилась под стол.

Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи. Потом еще одного. Алебарды гвардейцев крошили дерево. Засов жалобно скрипнул, выгибаясь.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в шелковую простынь. Мои глаза расширились от ужаса. Кажется, я забыла, как дышать.

С жутким треском дубовая створка раскололась, железный засов вырвало с мясом. Дверь распахнулась настежь, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В спальню ввалился человек.

В первое мгновение я подумала, что это оживший мертвец. Он был без камзола, в одной разодранной белой рубашке, которая превратилась в сплошной багровый лоскут. На его правом плече зияла страшная, рубленая рана, из которой толчками хлестала кровь, заливая грудь и руку. Левой рукой он зажимал бок, но между его дрожащих пальцев просачивались темные, густые сгустки. Его лицо было бледным, как воск, искаженным дикой болью и животным страхом, а волосы слиплись от крови и пота.

Это был Гастон де Леран, один из самых блестящих дворян в свите моего мужа. Еще вчера вечером он галантно целовал мне руку и сыпал изящными комплиментами, а теперь превратился в загнанного, освежеванного зверя.

Он тяжело дышал, оставляя на паркете большие, жирные красные следы. За его спиной, в полумраке коридора, уже мелькали шлемы гвардейцев и блестели окровавленные лезвия алебард.

— Туда! Он у принцессы! Добить ублюдка! — заорал де Нансэ.

Леран затравленно оглянулся. Его остекленевший взгляд скользнул по моей роскошной спальне и остановился на огромной кровати под красным балдахином. На мне.

В его глазах вспыхнуло безумие. Инстинкт загнанной в угол жертвы, ищущей любое укрытие, даже если это укрытие — постель католической принцессы.

Он издал какой-то не членораздельный, хриплый вой и из последних сил бросился к моей кровати.

Я попыталась закричать, попыталась отползти, но тело не слушалось. Леран прыгнул на постель. Его тяжелое, липкое от крови тело обрушилось прямо на меня.

— Спасите... мадам... умоляю... — прохрипел он, обдавая меня запахом пробитой плоти, пороха и чеснока.

Он вцепился в меня мертвой хваткой. Его окровавленные, скользкие руки обвили мою талию. Мы повалились на подушки. Моя тонкая сорочка мгновенно пропиталась его горячей, липкой кровью. Я почувствовала, как эта обжигающая влага прилипает к моей голой коже — к животу, к груди, к бедрам.

Он прижался ко мне так плотно, словно пытался спрятаться внутри моего тела, слиться со мной, чтобы спастись от алебард палачей. Его лицо, искаженное судорогой, уткнулось мне в шею. Я чувствовала, как судорожно бьется его сердце, как хрипит порванное легкое. Мои руки рефлекторно обхватили его за широкие, дрожащие плечи. Мои пальцы погрузились в вязкую, горячую жижу его раны.

В этот момент, придавленная его весом, задыхаясь от медного запаха чужой крови, пачкаящей мою грудь, я испытала странное, жуткое чуство. Это не было отвращение. Это был первобытный, пугающе интимный шок. В этой схватке на залитых кровью простынях было больше животной, дикой страсти, чем в моей брачной ночи с Наваррским. Жизнь и Смерть сплелись в моей постели в чудовищном, кровавом объятии.

В проломе выбитой двери выросли фигуры четырех швейцарских гвардейцев с занесенными алебардами, с которых капала кровь гугенотов. За их спинами стоял капитан де Нансэ.

Они остановились, пораженные открывшейся им картиной. Дочь Франции, полуголая, растрепанная, придавленная к постели истекающим кровью еретиком, чьи руки судорожно сжимали ее талию. Мое лицо было измазано его кровью, белая сорочка превратилась в багровую тряпку, плотно облепившую грудь.

— Ваше Высочество... — растерянно выдохнул де Нансэ, опуская шпагу. Но его глаза, опьяненные резней, были беспощадны. Он сделал шаг в спальню. — Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса.

Глава 14. Залитая кровью постель

Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».

Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.

Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки — сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги — теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.

Мы сплелись на этой залитой кровью постели в позе, которая при других обстоятельствах показалась бы верхом разврата. Его кровь, густая и липкая, заливалась мне между ног, склеивая волосы, пачкая белоснежные шелковые простыни. Это было не мыслимо. Это было омерзительно. И это было пугающе интимно.

— Вы оглохли, мадам? — де Нансэ сделал еще один шаг. Его сапог чавкнул по луже крови на полу. — Приказ короля Карла! Ни кого не оставлять в живых! Отойдите, или мои люди проткнут его прямо сквозь вас!

Один из швейцарцев, гигант с тупым, налитым кровью лицом и рыбьими глазами, опустил алебарду, нацелив острие прямо в спину Лерана. А значит, и в мою грудь.

В этот миг страх, который до этого парализовывал меня, превратился во что-то другое. Внутри меня словно лопнула какая-то струна, и из образовавшейся пустоты хлынула ледяная, кристально чистая ярость. Это была не девичья истерика. Это проснулась кровь Валуа. Кровь королей, которые привыкли, что перед ними падают ниц, а не угрожают грязными железками в их собственных спальнях.

Эти простолюдины, эти мясники, воняющие потом и дешевым вином, посмели ворваться в мою святая святых. Посмели указывать мне, дочери Франции!

Я не отстранилась. Наоборот. Я инстинктивно обхватила Лерана обеими руками, прижимая его истекающее кровью, дрожащее тело к своей обнаженной груди, словно защищая своего любовника.

Я приподнялась на подушках, не обращая внимания на то, что моя разорванная, насквозь мокрая сорочка сползла с плеч. Мои волосы, растрепанные и слипшиеся от крови, падали на лицо. Я посмотрела на де Нансэ. В моем взгляде был такой концентрированный, смертельный холод, что капитан невольно запнулся.