Глава 1. Тени замка Уссон

Ветер воет за толстыми стенами Уссона так, словно сам Дьявол скребется в мои окна, требуя отдать ему долг. Но я, Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и жена короля, давно расплатилась со всеми долгами. И с Богом, и с Дьяволом, и с Францией.

Я сижу у огромного камина, чуствуя, как тепло от гудящих дубовых поленьев с трудом проникает в мои озябшие кости. Мои пальцы, когда-то сводившие с ума лучших мужчин Европы, теперь покрыты старческой пигментацией и слегка дрожат, когда я беру в руки гусиное перо. Говорят, что старость — это время покаяния. Вздор. Старость — это время, когда тебе больше не нужно лгать. Ни кому. Даже самой себе.

Господин Брантом, этот милый льстец, написал обо мне возвышенные строки, воспевая мою красоту и добродетель. Читая его писанину, я долго смеялась, пока смех не перешел в сухой, лающий кашель. Добродетель Маргариты Наваррской! Какая нелепость. Если бы стены Лувра могли говорить, они бы захлебнулись от историй о пролитой крови, сладком яде и простынях, смятых в приступах животной страсти. Я хочу написать правду. Свою правду, пахнущую мускусом, порохом и ржавой кровью.

Я закрываю глаза, и гул осеннего ветра в трубе кажется мне гулом огромного, ненасытного улья, которым был королевский двор моего брата, Карла IX.

Запах… Первое, что возвращается ко мне из бездны времени, — это запах Лувра. Это не аромат роз, как думают наивные простаки. Дворец пропах застарелым потом сотен немытых тел, конской мочой, псиной и тяжелой, удушливыми духами, которыми придворные дамы и кавалеры пытались заглушить вонь. Но сквозь эту смесь всегда, каждую минуту, пробивался другой, тонкий и страшный аромат. Запах страха.

Мне было восемнадцать. Я была свежа, как утренний персик, но моя душа уже начала покрываться тонкой коркой льда. Жить во дворце Валуа и оставаться невинной овечкой было невозможно — вас бы сожрали еще до ужина. Моя мать, Екатерина Медичи, эта черная флорентийская вдова, научила меня главному уроку: тело женщины — это разменная монета, а ее улыбка — кинжал, спрятанный в рукаве.

Я помню то утро. Я стояла перед венецианским зеркалом в своих покоях. Моя камеристка, Жилонна, затягивала на мне жесткий корсет, впивавшийся в ребра. — Сильнее, — приказала я, чувствуя, как не хватает воздуха. Моя грудь, уже налившаяся тяжелым, юным соком, должна была высоко и гордо вздыматься над глубоким вырезом платья из темно-зеленого бархата. Я смотрела на свое отражение: густые, темные волосы, огромные, блестящие глаза, полные губы, которые так и просили, что бы их смяли поцелуем. Я уже знала, какую власть эта оболочка имеет над мужчинами. Я видела, как соловеют их взгляды, когда я прохожу мимо. В этом было что-то пьянящее — чувствовать, как в животе разливается тепло от одного лишь понимания собственной власти.

Но эта власть была иллюзией. Я была лишь красивой куклой в руках матери.

В то утро в Лувре было неспокойно. Воздух звенел от напряжения. В коридорах шептались о гугенотах, о принце Конде, о новой войне. Я вышла из своих покоев, в сопровождении двух фрейлин, ступая по натертому паркету, и почти сразу столкнулась со своим братом, королем Карлом.

Он тяжело дышал. Его глаза, желтоватые и безумные, бегали из стороны в сторону. От Карла несло псарней и свежей кровью — он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами. — Марго… — прохрипел он, хватая меня за плечо своими длинными, потными пальцами. Его ногти впились в мой бархат. — Эти проклятые еретики… они хотят забрать мое королевство. Я их всех вырежу. Слышишь? Выпущу им кишки!

Он часто так говорил. С детства я привыкла к виду смерти. Помню, как нас, совсем еще детей, мать вывела на балкон в Амбуазе, чтобы показать казнь заговорщиков. Людей вешали на железных крюках, их тела дергались в агонии, а толпа внизу ревела. Мать стояла с неподвижным лицом, словно смотрела театральное представление, а мой брат Генрих, будущий герцог Анжуйский, изящно подносил к носу надушенный платок. Тогда я впервые поняла: в этом мире есть только палачи и жертвы. Я поклялась себе, что никогда не стану жертвой. Нет,я тогда понимала, как жестоко ошибаюсь.

Карл отпустил меня и побрел дальше по коридору, оставляя за собой шлейф запаха смерти. Я стряхнула невидимую грязь со своего плеча. Мое сердце билось ровно. Я уже умела носить маску.

Вечером того же дня должен был состояться бал. Обычный луврский бал, где за мазуркой и гальярдой решались судьбы государств, а в темных альковах шептались заговорщики. Я готовилась к нему как к сражению. Я знала, что за мной будут наблюдать десятки глаз. Гугеноты, католики, шпионы Испании, осведомители Англии… Но мне было плевать на политику. В моей крови бурлила юность, требующая своего.

Я спустилась в бальную залу, когда музыканты уже играли бранль. Сотни свечей плакали горячим воском, заливая зал желтым, неестественным светом. Духота стояла невыносимая. Мужчины в тесных колетах, женщины в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Лицемерие, возведенное в абсолют. Я скользила сквозь толпу, одаривая придворных холодной, заученной улыбкой.

«Смотрите на меня, — думала я. — Любуйтесь. Желайте меня. Но вы ни когда меня не получите».

Именно тогда, в этой душной, пропахшей ядом и духами толпе, золотой луч прорезал луврский мрак. Толпа расступилась, словно море перед пророком. И я увидела его.

Высокий, статный, с гривой светлых волос и глазами цвета грозового неба. На нем был серебристый камзол, сидевший на его широких плечах так, будто он в нем родился. Он шел с легкой, хищной грацией породистого барса, и при каждом его шаге женщины замирали, забывая дышать.

Генрих де Гиз. Герцог Лотарингский.

Мой взгляд столкнулся с его. И в этот миг стены Лувра, шепоты заговорщиков, безумный брат-король и страшная мать — все это перестало существовать. В низу живота сладко заныло, по спине пробежала горячая дрожь. Я почувствовала то, чего так долго ждала — сокрушительную, слепую, звериную тягу.

Он подошел ко мне, не сводя своих опасных, смеющихся глаз с моего лица. — Ваше Высочество, — его голос был глубоким, бархатным, пробирающим до костей. Он поклонился, и, беря мою руку для поцелуя, его губы задержались на моей коже на мгновение дольше, чем позволял этикет.

Это было как ожог. В этот момент юная Маргарита умерла. Родилась королева Марго. И ее путь был выстлан не лепестками роз, а осколками сердец и лужами крови.

Я переворачиваю исписанный лист. Камин в Уссоне продолжает гудеть. Тени прошлого столпились за моим креслом, они ждут, когда я назову их имена. Я обмакиваю перо в чернильницу. Все только начинается.

Глава 2. Золотой мальчик

После того бала Лувр стал кажется мне совершенно другим. Словно с него сорвали пыльный, тяжелый гобелен, обнажив тайные двери и узкие, темные коридоры, пульсирующие скрытой жизнью. До той встречи я была просто принцессой Франции, послушной дочерью своей матери, запертой в золотой клетке этикета. Но взгляд Генриха де Гиза пробил эту клетку на сквозь.

Я не могла уснуть. Моя кровать под тяжелым балдахином казалась мне душным склепом. Я ворочалась, сминая тонкие батистовые простыни, и мое тело, словно пробудившееся от долгого летаргического сна, горело незнакомым, пугающим огнем. Я чуствовала каждый дюйм своей кожи: как ткань трется о бедра, как прохладный ночной воздух касается разгоряченных плеч. В низу живота тянуло так сладко и мучительно, что я до крови прикусила губу, чтобы не застонать в темноту.

Не выдержав, я отбросила одеяло. Жилонна, моя верная камеристка, спала в соседней комнате, тихо посапывая. Я не стала ее будить. Накинув поверх легкой ночной сорочки тяжелый бархатный плащ на подбитый куницей, я босиком выскользнула за дверь.