— Ты думаешь, я слепая? — голос Екатерины внезапно лязгнул, как клинок, выхваченный из ножен. — Ты думаешь, твои собачьи переглядывания с этим лотарингским щенком ни кто не замечает?

Я побледнела. Земля ушла из-под ног.

— Гизы хотят сожрать нас, глупая девченка! — она шагнула ко мне, и я инстинктивно вжалась в дверной косяк. — Они метят на трон моего сына. Лотарингец не любит тебя, дура. Он хочет влезть в твою постель только для того, что бы намотать на свой член корону Франции! А ты, как течная сука, готова раздвинуть перед ним ноги при первом же вздохе!

Ее слова были грубыми, грязными, они хлестали меня по лицу больнее любой пощечины. Я хотела закричать, броситься вон, но страх приковал меня к полу.

В этот момент снизу, из подземелий, располагавшихся прямо под крылом матери, донесся звук. Глухой, нечеловеческий вой, от которого завибрировали половицы. За ним последовал сухой, отчетливый хруст — так ломается толстая сухая ветка под сапогом дровосека.

Мать даже не вздрогнула. Она подошла к небольшому окну, забраному кованой решеткой, и прислушалась.

— Слышишь? — спокойно спросила она. — Это месье де Ланабур. Гугенот. Он тоже думал, что умнее всех, когда передавал письма адмиралу Колиньи. Сейчас метр Кабош тянет его на дыбе. Говорят, на третьем обороте ворота у человека лопаются суставы в плечах, а на пятом — рвутся мышцы бедер.

Снизу снова донесся крик, перешедший в булькающий хрип. Я закрыла рот рукой, чуствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Политика, Марго, это не романтические стишки, которые вам читают в садах Блуа, — Екатерина подошла ко мне вплотную. От нее пахло ладаном и властной, холодной смертью. — Политика — это кровь, пот и дерьмо. И если ты не будешь слушаться меня, если ты еще раз посмеешь строить глазки этому золотоволосому ублюдку, я лично прослежу, чтобы его красивую голову отрубили и принесли тебе на серебряном блюде. А тебя я запру в монастыре, где ты сгниешь заживо.

Внезапный приступ тошноты отступил, уступив место холодной, как лед, ярости. Я посмотрела в эти глаза Горгоны и поняла: она не шутит. Моя жизнь, мое тело, моя любовь — все это принадлежало ей, пока я не научусь быть сильнее.

— Я поняла вас, мадам, — мой голос был до странности твердым, хотя колени предательски дрожали.

— Вот и славно, — мать отвернулась к своим картам, словно потеряв ко мне интерес. — Иди, переоденься. Скоро начнется бал. Ты должна блистать. И улыбайся, Марго. Ради всего святого, улыбайся.

Я вышла из покоев королевы-матери, словно оглушенная. В ушах все еще стоял хруст выворачиваемых костей месье де Ланабура.

Через два часа я стояла в парадной зале, залитой светом тысячи восковых свечей. На мне было платье из золотой парчи, усыпанное рубинами, которые блестели на моей груди, как капли свежей крови. Музыканты на галерее заиграли веселую вольту.

Генрих де Гиз подошел ко мне, сияющий, великолепный, готовый к новой игре. Он поклонился, его глаза обещали мне райские наслаждения. Но когда он протянул руку, я отвела взгляд.

— Мне душно, монсеньор, — произнесла я ледяным тоном, так громко, чтобы услышали стоявшие рядом придворные. — Ваш камзол слишком сильно пахнет конюшней. Отойдите.

В его глазах промелькнула растерянность, а затем гнев, но мне было все равно. Сквозь звуки скрипок и смех придворных дам я все еще слышала, как внизу, в сырой темноте подземелий, рвутся человеческие сухожилия. Я сделала свой первый шаг в бездну, имя которой было — выживание. И кто-то мог бы меня за это осудить?

Глава 4. Запретный плод

Страх — сильное чувство. Он сковывает внутренности ледяным панцирем, заставляет сердце биться с перебоями и диктует нам самые благоразумные поступки. Но когда тебе шестнадцать, когда по твоим венам течет горячая, густая кровь Валуа, желание сгореть в огне кажется гораздо слаще, чем необходимость всю жизнь дрожать в тени.

Я искренне собиралась подчиниться матери. Целую неделю я избегала Гиза. Я смотрела сквозь него на приемах, отворачивалась, когда он проходил мимо, и почти убедила себя, что этот золотоволосый демон мне больше не нужен. Но мое тело жило своей собственной, предательской жизнью. По ночам я просыпалась в холодной испарине, содрогаясь от фантомных прикосновений его грубых, сильных рук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ни чего не могла с ней поделать.

На восьмой день, во время утренней мессы, я открыла свой украшенный жемчугом часослов и обнаружила между страницами сложенный клочок пергамента. Бумага пахла мускусом и лошадиным потом — его запах. Там было написано всего несколько слов:«Полночь. Старая шпалерная в заброшенном крыле. Если ты не придешь, я сам выбью дверь твоих покоев и перережу глотки швейцарцам. Твой Генрих».

Он был безумцем. Наглым, самоуверенным безумцем. И именно это сводило меня с ума.

В половину двенадцатого я выскользнула из своей спальни. На мне было простое темное платье без жесткого корсета и плотный плащ. Я кралась по переходам Лувра, вздрагивая от каждого шороха. Старое крыло дворца давно не использовалось, пахло здесь пылью, мышиным пометом и сырой штукатуркой.

Когда я толкнула тяжелую дубовую дверь шпалерной, петли предательски скрипнули. Внутри было темно, лишь узкая полоска лунного света падала на свернутые в рулоны старые фламандские гобелены.

Чья-то стальная хватка сомкнулась на моем запястье, рывком втягивая меня внутрь. Дверь захлопнулась. Я оказалась прижата к стене, а надо мной нависла высокая фигура.

— Ты заставила меня ждать, — его шепот был злым и хриплым. Генрих тяжело дышал, словно после долгой скачки.

— Вы с ума сошли, монсеньор, — я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье. — Если нас здесь найдут… Моя мать…

— К черту твою мать! — он резко дернул меня на себя, его лицо оказалось в дюйме от моего. Глаза Гиза в лунном свете казались черными, как провалы. — Ты унизила меня перед всем двором, Марго. Ты сказала, что от меня пахнет конюшней!

— Это было нужно, что бы спасти нас! Она знает, Генрих! Она угрожала отрубить вам голову!

Он вдруг рассмеялся. Это был тихий, бархатный, совершенно бесстрашный смех.

— Пусть попробует. Лотарингцы не бояться флорентийских отравительниц и их ручных палачей. Я не отдам тебя ни кому. Слышишь? Даже если мне придется утопить этот чертов дворец в крови.

В его словах была такая первобытная сила, что мой разум окончательно капитулировал. Все доводы рассудка, все угрозы Екатерины Медичи рассыпались в прах. Я смотрела на его дерзкое, прекрасное лицо и понимала, что готова пойти за ним хоть на плаху.

— Генрих… — выдохнула я, и в этом единственном слове была вся моя капитуляция.

Он больше не произнес ни звука. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы. Это был поцелуй завоевателя, берущего штурмом крепость. Я ответила ему со всей безумной яростью своей юности. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в золотые волосы. Мы целовались так, словно пытались выпить друг друга до дна, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови.

Его руки нетерпеливо заскользили по моему телу. Он не стал возиться с мелкими пуговицами на спине моего платья — я услышала треск рвущегося шелка. Прохладный воздух коснулся моих обнаженных плеч, но в следующее мгновение меня обожгло жаром его тела.

Генрих подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и опустил на стопку свернутых гобеленов, бросив поверх них свой тяжелый плащ. Я лежала перед ним, раскинув волосы по пыльной ткани, полураздетая, дрожащая от холода и невыносимого желания.

Он опустился на колени, стягивая с себя колет и рубашку. Его грудь и плечи были литыми, покрытыми старыми, побелевшими шрамами от тренировочных мечей. Настоящий бог войны, спустившийся ко мне в грязную пыльную комнату.

Его губы коснулись моей груди, обжигая нежную кожу. Я тихо застонала, выгибаясь на встречу его ласкам. Мое тело было натянуто, как тетива лука. Каждый поцелуй, каждое скольжение его мозолистых ладоней по моим бедрам отзывались внутри сладкой, пульсирующей тягучей болью.